Потом Дотторе шагнул к одному из цветов - не опасному, а нежному, с лепестками цвета слоновой кости и тонкой серебристой каймой. Он сорвал его одним точным движением - так, будто делал это тысячу раз, но что-то в том, как он задержал стебель между пальцами дольше, чем нужно, выдавало нечто, чего он сам, видимо, не планировал. Зачем? Зачем он его сорвал? Это не было частью наблюдения. Не было нужно для данных. Он не мог объяснить - и это раздражало. Но цветок уже лежал в его ладони, и возвращать его на место было бы ещё абсурднее.
Он подошёл к Люмин. Не глядя на неё - так, будто шёл к столу, к образцам, к чему угодно, только не к ней. Но шёл - к ней. И она это чувствовала. Каждый его шаг - ровный, выверенный, бесшумный - отдавался где-то под рёбрами, и сердце с каждым шагом билось чуть быстрее, хотя она приказывала ему остановиться.
Люмин замерла. Инстинкт говорил - отступить, и она отступила. Один шаг. Тихий, почти незаметный - но он заметил. Конечно заметил - он замечал всё. И он шагнул вперёд. Не быстрее, не медленнее - с той же мерной, неотвратимой поступью, как будто не преследовал её, а просто шёл, и она случайно оказалась на его пути. Но между ними не было пути - был только воздух, и он сокращался.
Люмин отступила снова. Ещё шаг. И он - снова вперёд. Их игра - если это можно было назвать игрой - была безмолвной и какой-то пугающе плавной, как танец, в котором один партнёр не знает шагов. Он не тянул к ней руки, не ускорялся, не менял выражения - просто шёл, а она просто отступала, и расстояние между ними не менялось. Он не приближался - но и не позволял ей отдалиться. Как будто держал её на невидимой привязи, и эта привязь была тоньше любой лианы в этом саду.
