Глава 8: Глава 8

Он никогда прежде не испытывал такого скрежещущего-зубами-блаженства.

Он грезил-ел-скакал.

Не было ни тьмы, полной хищных летунов, ни света, наполненного шумом ходящих и неподвижностью норы. Не падали из необъятности холодные водяные листья, и живые кости не ныли от твёрдого пола норы и скудной подстилки.

За самкой-ходящей, которую он про себя называл Норной Шкуркой — хотя относился к ней с гораздо большей нежностью, чем можно было подумать по этому слегка грубоватому прозвищу, — было очень приятно наблюдать. Она скакала-играла-скрежетала-зубами, резвясь по своей норе, застенчиво зарываясь в подстилку и лукаво поглядывая на него, а потом сгребала подстилку в кучи, словно дразнила его и приглашала присоединиться к игре.

Ещё у неё был пучок шерсти летуна, с которым она играла: водила им из стороны в сторону, словно запасным хвостом, а иногда покусывала своим нежным безусым ртом.

Она почти беспрерывно обращалась к нему на своём бессмысленном языке, но он обнаружил, что несколько звуков наземных животных ей всё-таки известны. Она умела издавать беспорядочное трель-фырканье, от которого его усы дрожали от удовольствия-скрежетания-зубами-игривого-предвкушения, и вскрикивать от боли-тревоги, когда он кусал её, — этот звук был совершенно понятен.

Она выбрала для него особый звук-имя. Если, услышав его, он поворачивался и смотрел на неё, Норная Шкурка начинала довольно скрежетать-зубами. Если он лишь направлял к ней усы или прислушивался, это радовало её уже не так сильно. А когда он оставался к ней спиной, она вовсе не скрежетала-зубами.

Но от её звука-имени по телу разливалось приятное ощущение, поэтому иногда он позволял ей повторить его несколько раз и лишь потом удостаивал её взглядом.

Она часто играла там, где он не мог как следует её увидеть-почуять, — дальше трёх длин его тела. Там она играла с ярким или готовила для него пищу. Место, где она его укусила, тоже находилось за пределами ясного зрения-чутья, поэтому он почти не тратил на него охотничьих мыслей.

Он не понимал, зачем она укусила его своей странной, оживлённой и беззубой рукой.

Ему больше нравились её ласкающие-ухаживающие руки. В них текла настоящая кровь, и от них исходило ощущение тепла-объятий. Они были не такими огрубевшими, как когти летунов, и не такими чувствительными, как его собственные мясистые лапки, но всё же гораздо более живыми, чем те оживлённые-беззубые руки.

Она не знала его звука-имени, и это вызывало в нём испуг-вздрагивание-желание-кусаться. Никогда ещё он не встречал такого глупого детёныша.

И всё же она ничем не показывала, что собирается его съесть. Просто она плохо умела играть-ухаживать-скрежетать-зубами.

Детёныш изменится, когда ветер его научит.

Она приносила ему столько еды, что он не мог съесть всё!

А когда он тёрся железами о подстилку, она забирала её и давала новую — пахнущую лимонной-яркостью, как её шерсть. Разумеется, новую подстилку приходилось заново как следует помечать, зато она была идеально жёсткой и приятно царапала его пахучие железы. Даже лакомства из червей-яиц-мышей-детёнышей не могли сравниться с удовольствием от того, чтобы тщательно обозначить свою территорию, а эта подстилка подходила для этого как нельзя лучше.

Ветер был добр к нему.

Он станет круглым и упитанным к зиме, а его шерсть заблестит, как у яркого. Будет спать сколько захочет и танцевать для своей самки Норной Шкурки, пока однажды они вдвоём не прогонят её прежнего яркого-убийцу.