Глава 16: Глава 16

Теперь, когда он получил свободу перемещения по большой норе, всё время уходило на игры. Яркий и Норная Шкурка покидали нору ради охоты, запирая её за собой, словно он был каким-то непоседливым детёнышем. Его это вполне устраивало: ему было всё равно, куда они ходили охотиться, лишь бы приносили много вкусной еды.

А еды было в изобилии.

Поэтому он исследовал всю большую нору, перекладывал подстилку по собственному вкусу и на радость Норной Шкурке, а когда каменная яма оставалась сухой — играл в ней. Её идеально гладкая поверхность прекрасно подходила для того, чтобы кататься-со-спины-на-живот-снова-и-снова-пока-не-закружится-голова. К тому же с одного края у ямы был такой покатый склон, что с него получалась отличная горка.

Возле места для сна Норная Шкурка хранила на крутых уступах запасную подстилку. Поначалу, особенно с повреждённым боком, ему было чрезвычайно трудно забираться на эти уступы и сталкивать подстилку вниз, на пол норы. Но он знал, как сильно это порадует Норную Шкурку, поэтому не сдавался и в конце концов научился с лёгкостью взбегать по крутым уступам и спускаться обратно.

Правда, ему пока так и не удалось разложить подстилку на полу так, чтобы Норная Шкурка осталась довольна. Всякий раз она его отчитывала и складывала всё обратно на уступы.

Но такой уж она была.

Пространство под широким выступом её места для сна — которое теперь стало и его любимым местом для сновидений — представляло собой низкую тёмную боковую нору, очень удобную и уютную. В дальней её части он обнаружил незакреплённые камни, а за ними — туннель, который вёл из владений Норной Шкурки в большой каменной норе к другим её частям.

Далеко он не заходил. Там водились мышиные детёныши, а иногда попадались и беспечные взрослые мыши, но в некоторых туннелях сильно пахло ползуном. Там он нашёл кольца высохшей кожи — толще его тела и во много раз длиннее.

Возле большой каменной норы ползуны встречались редко. Ему ещё никогда не доводилось есть ползуна, но однажды он съел жабу, отравленную одним из них, и после этого ему было так плохо, что он едва не сгнил заживо в стенах собственной норы.

И всё же он чуял: в этом туннеле существовали пути, ведущие за пределы каменной норы, обратно в дикую местность. Теперь, когда самки должны были начать гнать-гарцевать-танцевать, ему особенно хотелось отыскать эти пути.

Однако наземные танцоры умели скрежетать-зубами, урчать и фыркать, но не умели смеяться.

А к этому звуку-ощущению он успел привязаться.

В большой каменной норе смеха было много. Смеялась Норная Шкурка, когда играла с ним или радовалась тому, как он разложил подстилку. Смеялся узорчатый самец, носивший смех подобно прекраснейшей шкуре. Даже у Яркого был особый способ смотреть-усами-чувствовать, который он втайне начал перенимать, упражняясь перед многочисленными отражающими камнями норы.

Смех напоминал ему о другой жизни.

О его матери-ходящей.

Но ещё и о других ходящих, чьи узоры на шкурах казались одновременно такими знакомыми и странными.

Он решил, что научится издавать звуки ходящих — как Яркий.

Он заставит всех ходящих кататься от смеха. Они станут льстить ему и бояться его в равной мере, признавая многочисленные шрамы и смертоносную отвагу. Самки будут от нетерпения извиваться на животах, стремясь завернуть его в подстилку и поиграть с ним в игру-обнюхивание-ухаживание.

Норную Шкурку он непременно оставит себе, потому что её смех полюбился ему больше всех остальных. Но ещё две или три смеющиеся самки тоже пришлись бы весьма кстати.

Жизнь в большой каменной норе станет совершенной.

Оставалось лишь разобраться, как издавать этот звук.