Глава 5: Глава 5

Есть фруктовый бисквит, который Хагрид каким-то одному ему ведомым способом выпекал в почерневшей печи, пыхтевшей в углу его хижины, никогда не было особенно удачной идеей.

Вымостить им дорогу — пожалуй. Заделать течь в лодке? Вполне возможно. Наверное, его даже можно было использовать как наживку для гигантских кальмаров — если вас не смущало, что к берегу вы вытащите их уже мёртвыми.

Но ради горностая, сидевшего в её ванной, Гермиона отлепила от зубов резиновый цемент и попыталась проглотить достаточно, чтобы снова обрести способность говорить.

— Ну как тебе? — просиял Хагрид, с грохотом водружая чайник обратно на плиту. — Специально для тебя приготовил. Я ж знаю, ты клубнику особенно любишь, ’Эрмиона.

— О… — Она довольно громко прихлюпнула и улыбнулась так лучезарно, как только смогла. — О, очень вкусно, Хагрид! Жаль, что я только что поужинала. Ты не против, если остаток куска я заберу с собой в замок?

Хагрид улыбнулся в бороду, пытаясь скрыть румянец.

— Да я тебе весь заверну, милая.

— Было бы замечательно, — бодро прощебетала Гермиона. — Съем его на выходных, пока буду проверять работы. Но вообще-то я хотела задать тебе несколько вопросов. В конце концов, ты ведь знаешь школьные земли лучше всех.

— Надеюсь, ты опять не нашла неприятностей? — Хагрид с протяжным скрипом уселся на огромную кровать и запустил пальцы в седые пряди густой бороды.

— С меня неприятностей на всю жизнь хватит, — ответила Гермиона, ощутив короткий приступ тревоги. — Если честно, в последнее время из меня неважный гриффиндорец.

Хагрид отмахнулся от её слов с неодобрительным цоканьем.

— Небось надоело слушать, какая ты великая ведьма, ’Эрмиона. Необязательно становиться министром магии, чтоб делать в мире добро.

— Я поймала… вернее, Живоглот поймал на территории школы горностая, — поспешно произнесла она, опасаясь, что расплачется, если разговор и дальше будет двигаться в сторону того, что она могла и должна была сделать со своей жизнью после войны.

— Молодец, — буркнул Хагрид. — Вредные твари. Интересно, не этот ли влез ко мне давеча в клетку и придушил любимую крольчиху?

— Уверена, что не этот, — неубедительно солгала Гермиона. — Кажется, он ещё совсем молодой. Но я хочу помочь ему поправиться.

Она ожидала, что Хагрид назовёт эту затею глупостью. Возможно, сперва он именно так и подумал: уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но остановился и задумчиво нахмурил густые брови.

А потом улыбнулся ей.

— Правильно, ’Эрмиона, — сказал он. — Горностаи просто живут себе и никого не трогают, как и все остальные. Я ничего такого сказать не хотел. Как он поранился?

— Его укусил Живоглот, — с облегчением объяснила Гермиона. — За плечом. Ранка совсем маленькая, размером примерно с ноготь на мизинце…

Хагрид поднял огромную ладонь, изящно оттопырив мизинец.

Гермиона непонимающе посмотрела на него, а затем рассмеялась и поднесла к его пальцу собственный маленький мизинец. Хагрид взял её за руку и осторожно похлопал по ней.

— Не так-то просто убить горностая, — серьёзно сказал он. — Дам тебе кое-что, чтоб промыть рану. Только не дай ему себя укусить: мало что бывает свирепее горностая с этой стороны зубов.

Он ещё раз легонько похлопал её по руке, с трудом поднялся и принялся с грохотом перебирать содержимое шкафчиков, что-то напевая и бормоча себе под нос.

— В это время года шкурка у них славная, — бросил он через плечо.

— Этот совершенно белый, — согласилась Гермиона. — Только глаза у него тоже очень светлые.

Она нахмурилась, вспомнив, как горностай наблюдал за ней этим утром, пока она чистила зубы. Он совершенно не тронул ни шину, ни повязку, зато превратил полотенце в довольно толстую подстилку и таскал её за собой по клетке, усаживаясь на неё всякий раз, когда перемещался следом за Гермионой вдоль прутьев.

— Как думаешь, он может быть слепым? — неуверенно спросила она.

— Может быть, — протянул Хагрид. — А может, это хорёк. Зимой поди разбери.

— А в чём разница? — осторожно спросила Гермиона.

— Да почти ни в чём, — отмахнулся Хагрид. — Назови его Эрмином. Эрмин ’Эрмионы!

Гермиона фыркнула, а затем расхохоталась, потому что Хагрид выглядел невероятно довольным собой.

Он показал ей грязный флакон со сколотым краем, наполненный бледно-золотистым зельем. Судя по виду, Клык когда-то успел его немного погрызть. Затем Хагрид убрал флакон в её сумку и улыбнулся, заметив выглядывавшие оттуда книги.

Ещё около получаса они разговаривали о её учениках и о том, как трудно выставлять оценки, когда те трансфигурируют барсуков не в проигрыватели, а в айподы.

Так Гермиона любила проводить пятничные вечера почти больше всего на свете. Совсем немного это занятие уступало лишь чтению в постели.

Когда она наконец отправилась обратно в замок, было уже поздно. Сумка приятно оттягивала плечо книгами, зельем и фруктовым пирогом.

В теплицах всё ещё горел свет — яркий и тёплый.

Гермиона на мгновение остановилась.

Когда она только начала преподавать в Хогвартсе, они с Невиллом проводили вместе много времени. Он стал профессором спустя всего несколько лет после последней битвы за Хогвартс: помогал восстанавливать замок и почти сразу начал преподавать. А после ухода профессора Стебль на пенсию полностью преобразил теплицы, сделав их по-настоящему своими.

Гермионе нравилась его маленькая, наполненная паром квартирка с гобеленами, растениями в горшках и латунными фонарями, рассыпавшими по стенам звёзды.

Однажды она даже заснула на его бугристой кровати, выпив слишком много и наплакавшись из-за Рона. Проснувшись утром, Гермиона обнаружила Невилла растянувшимся на диване, набитом конским волосом, а одна из его лоз радостно обвивала волосатые пальцы на ногах.

Если бы не непочтительные и забавные советы Невилла, она никогда не смогла бы снова привыкнуть к жизни в Хогвартсе.

Но никто не любит тех, кто вечно тревожится.

Всё, о чём она могла бы поговорить с Невиллом, — Гарри, Рон, достаточно ли хорошо она преподаёт, не слишком ли она раздражительна для отношений, её родители… точнее, супруги Уилкинс, — было для неё самым дорогим на свете.

Она думала об этом постоянно.

Определённо слишком часто.

Когда Гермионе не удавалось скрывать свои чувства, окружающие приходили в ужас. А сегодня у неё, пожалуй, уже не осталось сил поддерживать очередную натужно-беззаботную беседу.

Она продолжила путь к замку, оставив манящее тепло теплиц позади.