Глава 19: Глава 19

С тех пор как Гермиона выпустила Салазара на волю, она почти каждую ночь плакала, пока не засыпала.

Атмосфера торжественности и возбуждения, окружавшая стремительно приближавшуюся поминальную церемонию третьего мая, казалась совершенно нереальной. Всю неделю подготовки Гермиона прожила в постепенно усиливавшемся оцепенении.

Каждую сданную учениками свечу требовалось почти сразу осмотреть и оценить: насколько полной получилась трансфигурация, насколько конечное изделие отличалось от исходного материала, а также художественные достоинства работы и её соответствие торжественности события.

Минерва проявила интерес к проекту. И хотя она осторожно старалась не вмешиваться в работу Гермионы, необходимость осматривать и оценивать свечи под взглядом собственной бывшей преподавательницы трансфигурации лишь усиливала ощущение потерянности.

А потом пропал Живоглот.

Гермиона понятия не имела, как и даже когда это произошло. В какой-то момент она просто осознала, что всякий раз, когда смотрела на маленькую солнечную лежанку, где он обычно дремал в её классе, на его миску или на место в библиотеке — полку рядом с книгой «Мир волшебных тортов и печенья Эверетта Икабода», где кот любил спать, пока она читала, — его там не было.

И что на самом деле его уже давно нигде не было.

Домашние животные волшебников, судя по всему, жили необычайно долго, однако Живоглот был уже не молод, когда Гермиона его забрала. Теперь он определённо состарился.

Несправедливость этого обстоятельства, одна только мысль о том, что Живоглот мог тихо уползти куда-нибудь, чтобы спокойно умереть в одиночестве, как это часто делали кошки, — но именно сейчас? Именно в это ужасное, странное и несчастное время? — совершенно её раздавила.

Гермиона взяла больничный до конца дня, а затем и на следующий. Когда она обратилась с просьбой, Макгонагалл не выразила ни малейшего сомнения в том, что передышка ей действительно необходима.

К церемонии прибыли Гарри и Рон.

Где бы они ни решили поселиться в замке, Гермиону они не беспокоили. Возможно, это было намеренным пренебрежением.

Но она всё равно испытывала благодарность.

Им предстояло выступить с речами. Гермиона сомневалась, что они хотя бы переписали то, что произносили в прошлом году или за несколько лет до него.

Гарри станет говорить о Дамблдоре и о том, насколько сильно его неоценённые и никому не известные жертвы повлияли на окончательное торжество Добра над Злом.

Речь Рона неожиданно окажется лучше — или по меньшей мере больше соответствующей теме. Он расскажет о том, как утраты — потеря семей, братьев и сестёр, друзей и невинности — сформировали целое поколение волшебников и ведьм.

Обычно Рон приправлял текст несколькими самовосхваляющими замечаниями о своём месте в этой паутине потерь. Однако большую часть речи написала Гермиона, поэтому та всегда получалась трогательной.

О том, чтобы пропустить церемонию, не могло быть и речи.

На ней должны были присутствовать корреспонденты «Пророка» и других волшебных изданий со всего мира, а также высокопоставленные лица и представители Министерства магии.

Покров таинственности и ненормальности, которым была окутана Первая магическая война, несомненно способствовал началу Второй. Поэтому теперь должное увековечение памяти погибших, а также признание масштабов их доблести и принесённых жертв считались одной из важнейших задач магического мира — совершенно необходимой для предотвращения возрождения режимов, основанных на превосходстве волшебников.

Но необходимость не делала происходящее легче.

Гермиона с трудом натянула белое платье с открытой спиной и юбкой до пола, а поверх него — бледно-золотую газовую мантию, которую всегда надевала на подобные мероприятия. Затем безжалостно стянула волосы в высокий хвост и запихнула его густую, спутанную длину под подходящую к наряду шляпу.

Иногда на такие церемонии она надевала туфли на каблуках. На подобных мероприятиях её всегда фотографировали вместе с Гарри и Роном, и уже не раз Гермионе приходилось терпеть унижение, вставая на ящик, чтобы целиком попасть в кадр.

Но сегодня она просто сунула ноги в старые удобные сапоги из драконьей кожи, в которых обычно преподавала.

Под платьем их всё равно не было видно.

По большей части.

Выглядела Гермиона ужасно.

Ещё хуже, чем обычно.

От слёз глаза покраснели и опухли, а лицо стало болезненно-бледным. Она не помнила, когда в последний раз ела. Плечи, локти и запястья казались узловатыми и странными.

Волосы настолько сильно распушились, что изящно сужавшийся конус шляпы — та казалась очень стильной, когда Гермиона её покупала, — некрасиво раздулся и потерял форму.

Она отвернулась от зеркала, словно проблема заключалась именно в нём, и направилась в Большой зал.