Глава 18: Глава 18

В последнее время Норная Шкурка стала необъяснимо привязчивой. Она постоянно осматривала его рану, хотя та полностью зажила — и даже покрылась хорошим толстым шрамом. Теперь, когда она трудилась над грудами своей подстилки, то носила его на плечах. Там он мог тыкаться носом ей в ухо и щекотать усами, пока она не начинала смеяться, однако даже её удовольствие сделалось каким-то приглушённым.

Она не брала его с собой на охоту, но во сне тянулась к нему и, находясь в норе, неохотно выпускала далеко за пределы своего зрения-чутья.

Он пытался спросить Яркого, что с ней происходило, но единственным звуком, о значении которого им удалось договориться, было «отлучение-от-молока». Это явно не подходило — ведь он не кормил её из сосков, — однако при столь малом количестве общих звуков ничего более точного им подобрать не удалось.

Ему недоставало её счастья.

Он даже пытался убедить Норную Шкурку привести в нору Узорчатого Самца — возможно, тот сумел бы её развеселить, — но она ничего не понимала.

А затем однажды она некоторое время играла с ним, хотя от неё исходило безнадёжное, ужасное ощущение-усов.

Она ни разу не засмеялась.

Даже когда он охотился для неё на любимый пучок шерсти летуна.

Из её глаз потекла вода. Норная Шкурка смахнула её, но следом появилась новая. Он настойчиво спрашивал Яркого, не была ли она отравлена или больна, однако тот мог объяснить её мучения лишь тем же звуком-ощущением, который издавала она сама.

Чем-то вроде ужаса-страха-боли.

Но не совсем.

Норная Шкурка подхватила его мягкими гладкими руками, прижала к лицу и издала кошмарный звук, когда он слизал солёную воду с её щеки.

Пустой смех, в котором совершенно не было радости.

Она снова и снова обращалась к нему на языке ходящих, укладывая в корневую нору и запирая внутри.

Это было очень странно. Страх-растерянность уже вытеснили беспокойство о ней. Сначала он зарылся в подстилку, но тут же передумал, бросился на корни и принялся кусать и царапать их, безуспешно пытаясь раздвинуть.

Норная Шкурка вытерла щёки, глубоко вдохнула и понесла его — запертого в корневой норе — из своей каменной норы в большую.

После спокойствия её жилища обрушившиеся на него запахи-звуки-зрелища-ощущения ошеломляли. Другие ходящие оборачивались и заглядывали внутрь, пока Норная Шкурка стремительно проносилась мимо. Он выгибал перед ними спину, распушал шерсть и показывал зубы.

Она вынесла его наружу, в золотистые вечерние сумерки.

Добравшись до глубокого-пьющего, возле которого Яркий когда-то устроил на него засаду, Норная Шкурка попыталась достать его из корневой норы. Но он спрятался и стал извиваться, уклоняясь от её рук.

Тогда она просто поставила корневую нору на землю.

Та исчезла вместе с подстилкой и миской для еды.

Он застыл, совершенно потрясённый тем, что снова оказался без всякого укрытия посреди дикой местности.

— Мне так жаль, Салазар, но так будет правильно, — всхлипнула Норная Шкурка.

Она резко отвернулась и, спотыкаясь, пошла прочь. Её длинные шаги уже уносили её всё дальше от него.

— Я люблю тебя.

И впервые он понял её полностью.