Глава 35: Глава 35

Гермиона ни секунды не сомневалась, кто обратился к Скитер.

Поскольку весь магический мир был убеждён, что однажды они с Роном снова сойдутся, её «шашни» с «пропавшим Малфоем» предоставили Рону прекрасную возможность выставить себя пострадавшей стороной.

Задумался ли он хотя бы на минуту, прежде чем это сделать?

Представил ли, какое возмущение обрушится на Хогвартс и Министерство за их участие в давнем сокрытии правды? Допустил ли, что Гермиона может потерять работу? Волновало ли его, как Малфой — дезориентированный, оставшийся без семьи — справится с внезапно направленным на него всеобщим вниманием?

Пэнси Паркинсон специализировалась на магическом наследственном праве. Из сентиментальных побуждений она приняла на себя попечительство над поместьем Малфоев — да и больше им никто заниматься не хотел: после окончания войны требовалось привести в порядок множество куда менее зловещих владений.

Теперь Пэнси оказалась в незавидном положении опекуна не только поместья Малфоев, но и его наследника. В Хогвартс она прибыла меньше чем через час после отъезда Гарри, Тедди и остальных.

На ней была деловая мантия настолько строгого и элегантного покроя, что Гермиона решила: Пэнси наверняка трансфигурировала собственное тело, чтобы та сидела столь безупречно. Дополняли наряд туфли на острых каблуках из драконьей кожи, которыми вполне можно было кого-нибудь убить.

С Гермионой она обращалась так, словно та была особенно отвратительной тряпочкой, которую упрямый ребёнок отказывался выпускать из рук. Иными словами, полностью её игнорировала.

Драко Пэнси взяла за руку с такой уверенной, нарочитой рассудительностью, что он не сумел воспротивиться.

Разумеется, заставить его уйти они не могли. Точнее, не могли заставить покинуть спальню Гермионы. Макгонагалл, вероятно, разрешила бы ему остаться ещё ненадолго — при условии, что это не подольёт масла в огонь скандала.

Но до этого не дошло.

Гермиона уволилась.

Макгонагалл сказала по этому поводу очень многое, однако в конечном счёте её слова ничего не значили. Гермиона была настолько унижена, что с радостью позволила бы превратить себя в хорька и выпустить на школьные угодья.

Маленькую квартиру, где она жила до начала работы в Хогвартсе, уже заняли. Поэтому Гермиона сняла комнату над «Дырявым котлом», умолила Ханну Эббот никому не рассказывать о её присутствии и, насколько хватало сил, постаралась исчезнуть.

Совы прилетали почти каждый час.

Хогвартские — от Невилла, Макгонагалл и даже, к полнейшему недоумению Гермионы, от возлюбленного Невилла, профессора Августуса.

Совы из волшебных изданий — в том числе особенно настойчивая птица из «Ведьмополитена», чьи перья были выкрашены в розовый цвет, а вокруг глаз, судя по всему, нанесена тушь.

Совы от совершенно незнакомых людей, у которых имелось мнение о её жизни и которые, что неудивительно, нередко присылали громовещатели.

Когда птицы оставались ждать ответа, Гермиона позволяла Живоглоту их гонять. Вся остальная корреспонденция скапливалась без внимания в углу.

Она не была уверена, что приняла хотя бы одно разумное решение с шестнадцати лет. Столь долгий срок для непреднамеренной глупости казался почти невероятным.

Как людям удавалось прожить так целую жизнь?

Гермионе и в самом деле было трудно определить, в какой именно момент каждый из её выборов становился настолько нелепым.

Вот раненое животное, которое она могла отдать Хагриду, но вместо этого сама к нему привязалась.

Вот она выпускает зверька обратно в «дикую природу» — якобы его родной дом — и наносит новый удар по уже однажды преданному доверию.

Вот она понимает, что животное на самом деле вовсе не животное, и…

Гермиона перебирала события снова и снова.

И не находила совершенно никаких ответов.

Во время стресса она забывала есть. В этом отношении семестр выдался особенно тяжёлым, и, если Гермиона слишком долго стояла, у неё часто начинала кружиться голова.

В комнате она поддерживала жару, почти как в теплице, и убеждала себя, что делает это ради старых костей Живоглота.

Но это было неправдой.

Не ради него.

Ханна могла бы её кормить — и даже предлагала, — однако одна мысль о необходимости открыть дверь вызывала слишком сильное напряжение.

Иногда Гермиона гадала, можно ли есть настолько мало, чтобы в конце концов просто исчезнуть без остатка.

Одна определённая сова начала приносить ей еду.

Это были сладкие, маслянистые, неотразимые кушанья — мягкие и восхитительные настолько, что от одного взгляда на них текли слюнки: шоколадное печенье, пышные буханки свежего хлеба с фруктами или сыром и зелёным луком, термосы с густым наваристым супом.

Однажды четыре совы доставили целую корзину для пикника. В ней лежали вяленое мясо, оливки, соленья и артишоки в масле; хлеб и крекеры; ослепительное разнообразие сыров, фруктов и шоколада.

Гермиона поочерёдно отпивала магловское шампанское и горячий шоколад из прилагавшихся термосов и почёсывала огромную австралийскую сову, которая лишь с чрезвычайно высокомерным видом терпела общество сидевших поблизости виргинских филинов.

Она скучала по Малфою.

На самом деле она скучала и по Невиллу — и по тому, какими они некоторое время были втроём: близкими, весёлыми, остроумными.

Оба разговаривали с ней и находились рядом так, что теперь вспоминать об этом казалось странным.

Словно они всегда на неё смотрели.

Всегда её слушали.

Словно хотели впечатлить её своими шутками и умом.

Словно её мнение было для них важно.

Если Гермиона читала, они хотели знать, что она думает о книге. Не просто нравится ли она ей — хотя это им тоже было важно, — но что именно Гермиона о ней думает: хорошо ли книга написана, трогает ли, сообщает ли что-нибудь полезное, доступен ли её язык или нарочно туманен.

Невилл хотел знать, как родители называли её в детстве. Спрашивал, как она перед сном мысленно воспроизводила их жесты и привычки, чтобы никогда не забыть окончательно.

Малфой хотел знать, как они пахли.

Как пах её родной дом.

Какой запах был её любимым, какая текстура.

Способна ли Гермиона чувствовать прикосновения волосами и отличаются ли ощущения от ткани, если трогать её руками или ногами.

Они вели себя так, словно узнавать её было удовольствием.

Словно каждая маленькая подробность её жизни приносила им огромную радость.

Как она могла оказаться настолько жалкой?

Как могла поверить, что жизнь, которую они находили друг в друге, — поддразнивания, объятия, уважение и восхищение — была полноценной жизнью?

Чем-то даже лучше полноценной жизни?

Впервые после войны Гермиона была наполнена до краёв, переполнена, захлёбывалась смехом и — да…

Любовью.

Ей хотелось притвориться, что никто из-за этого не страдал. Что украденные мгновения могли продолжаться вечно, никому не причиняя вреда.

Она ошибалась.

Совершенно и бесповоротно.