Глава 29: Глава 29

— Я не хотела тебе рассказывать — боялась, что ты сочтёшь меня сумасшедшей, — призналась Гермиона. — Просто заклинание для обратной трансфигурации довольно сложное. Если я ошибаюсь, но всё равно доведу дело до конца, то могу превратить совершенно обычного горностая в Малфоя. А это будет катастрофа.

— Разумеется, — слабым голосом отозвался Невилл.

Он всё ещё пытался справиться с известием о том, что самый страшный обидчик его детства всё это время жил в спальне Гермионы. Она не была уверена, что Невилл уже в полной мере осознал все вытекающие из этого обстоятельства, и совершенно не ждала момента, когда это произойдёт.

Ответов на его вопросы у неё просто не было.

Гермиона подвинула ближе к его руке стакан апельсинового сока, который Невилл принёс им на завтрак. Тот послушно отпил.

— Большое спасибо за то, что… хотел сделать мне сюрприз. Прости, что я так бурно отреагировала.

— Ничего страшного, — сдавленно ответил Невилл. — Наверное, мне следует радоваться, что Малфой ни разу не укусил меня за член, учитывая, что он находился здесь всё то время, пока мы…

Он умолк.

— Не думаю, что он многое понимает, — безнадёжно произнесла Гермиона, не обращая внимания на возмущённый взгляд, который хорёк бросил на неё от тарелки с копчёной рыбой, поделённой с Живоглотом. — Я собиралась провести обратную трансфигурацию сегодня. Или хотя бы предпринять первую попытку.

— Полагаю, Макгонагалл ты не рассказала?

— Я… не хотела, чтобы она решила, будто я окончательно свихнулась, — призналась Гермиона.

— Тебе не кажется, что, зная тебя, она скорее поверила бы тебе и помогла вернуть ему прежний облик? Или передала бы его в больницу Святого Мунго, потому что там… ну, знаешь, именно такими вещами и занимаются?

Гермиона смущённо покраснела.

— Всё, через что он прошёл, Невилл, произошло из-за них. Не из-за них лично, конечно, но… из-за этого места, этих людей, всей системы. Когда ему было четырнадцать, она его не слишком-то защитила!

— Разумное замечание, — мягко сказал Невилл. — Но оно также звучит как очень удобное оправдание поступка, который ты уже совершаешь по личным причинам. А если это… если ты скрываешь его ото всех лишь для того, чтобы снова почувствовать себя героиней? Чтобы вновь восстать против несправедливости мира?

Гермиона опешила.

Лицо вспыхнуло от гнева.

То, что в ней могли усомниться Гарри, Рон или Макгонагалл, казалось само собой разумеющимся.

Но Невилл?

Невилл решил подорвать её уверенность?

— Да что ты вообще можешь об этом знать? — ядовито спросила она. — Ты всегда был таким. Слишком мягким и доверчивым, чтобы понимать, насколько всё плохо. А твой ответ на любую проблему — побежать к бабушке или директору, расплакаться, а потом рассказать всем, что ты был слишком глуп, чтобы разобраться самостоятельно!

Невилл осторожно поставил стакан на стол.

Его лицо вдруг показалось очень старым и очень печальным.

— На самом деле оставаться мягким и доверчивым в жестоком мире и при любой возможности давать людям право на сомнение гораздо труднее, чем ты думаешь. Называя меня таким, ты оскорбляешь меня не настолько сильно, как тебе кажется.

Гермиона едва не плакала.

Всё должно было происходить не так.

Жестокие слова и сокрушительные истины были её единственной защитой, когда мужчины нападали на неё, когда уничтожали своей небрежной, беспорядочной, яростной вспыльчивостью и самодовольным гневом.

Благоразумие было её даром.

Моральное превосходство — единственным, что у неё оставалось.

Она не могла сражаться с человеком, который отказывался злиться. Ей необходимо было оказаться правой, однако быть правой она могла лишь в том случае, если другой был неправ: иррационален, эмоционален и жесток.

Из груди вырвался тихий всхлип.

— Послушай… — неловко заговорил Невилл. — Я действительно хотел бы… быть сейчас рядом с тобой. Но всё это нездорово. Я не могу просто сидеть и молча принимать твоё презрение или… что бы это ни было. Возможно, ты действительно так обо мне думаешь. А может, просто боишься… честно разобраться в собственных мотивах, потому что они окажутся не такими благородными, как тебе кажется.

Он потёр лицо.

— Ты мне очень дорога, и я знаю, что тебе больно. Я буду рядом, когда ты будешь готова… не знаю… проявить хоть немного эмоциональной честности или интеллектуальной добросовестности. Или чего-то ещё в таком духе.

Он направился к двери.

— Ты сам не понимаешь, о чём говоришь! — пронзительно крикнула Гермиона.

Невилл не остановился.

— И не смей никому об этом рассказывать, Невилл Лонгботтом! — бессмысленно пригрозила она.

Он просто вышел, тихо закрыв за собой дверь.

— Я не хочу снова быть героиней, — опустошённо произнесла Гермиона, сжимая кулаки.

Её переполняли чувства, пока она готовилась к заклинанию, безжалостными взмахами палочки складывая мебель в стопки или убирая её прочь, чтобы освободить достаточно места для работы.

Живоглот и Драко, казалось, её испугались. Они спрятались в дверном проёме ванной и настороженно наблюдали, как она сердито топает по комнате.

Если Гермиона успеет выполнить всё необходимое до того, как Невилл на неё настучит, его сомнения утратят всякий смысл. Она докажет, что с самого начала была совершенно способна справиться самостоятельно и не нуждалась в помощи, о которой отказывалась просить.

Гермиона тщательно заперла дверь, наложила на неё защитные чары, а затем, на всякий случай, добавила заглушающие заклинания.

И вообще, кто такой Невилл, чтобы подвергать её решения сомнению?

Она не спрашивала его мнения.

Он не сумел бы трансфигурировать даже мышь-полевку в дверную ручку, а ей для обратной трансфигурации Малфоя совершенно не требовалось энциклопедическое знание европейских мхов.

Гермиона подхватила извивающегося зверька несколько резче, чем собиралась, и плюхнула его на середину комнаты.

— Оставайся на месте, Малфой, — твёрдо приказала она. — Я попытаюсь вернуть тебе прежний облик, и будет гораздо проще, если ты не станешь вертеться.

Если хорёк вообще был способен выглядеть встревоженным, то сейчас Драко именно так и выглядел.

Гермиона закатала рукава ночной рубашки и собрала волосы в узел, чтобы они не мешали. Затем глубоко вдохнула и очистила сознание, отбрасывая лишние чувства, способные нарушить точность колдовства.

Это было легко.

В конце концов, практики ей хватало.

Счастливее всего Гермиона чувствовала себя именно во время колдовства — когда удавалось изгнать терзавшего её когтями зверя сомнений и тревоги, забыть о собственных неудачах и слабостях и изменить самые фундаментальные свойства бытия.

В конце концов, если она могла полностью превратить одно в другое, разве так уж невероятно было предположить, что однажды она сумеет преобразить и себя?

Стать счастливой.

Доброй.

И, возможно, даже достойной любви.

И там, под тяжестью мыслей, наконец обнаружилась ясность.

Гермиона позволила бремени соскользнуть с плеч, уравновесила палочку в руке, медленно выдохнула и закрыла глаза.

Заклинание без малейшего усилия хлынуло из сердца в волшебную палочку.

Вспыхнул настолько яркий свет, что даже сквозь сомкнутые веки Гермиона увидела розовое сияние. Раздался высокий протяжный стон — не человеческий, но и не звериный.

Её наполнил дикий, искрящийся восторг, возникавший, когда ещё до появления результата знаешь, что сделал всё безупречно.

Как в боулинге, когда выбиваешь страйк и понимаешь это в ту же секунду, как шар срывается с кончиков пальцев.

Гермиона нетерпеливо открыла глаза.