Глава 2: Глава 2

Он помнил три вещи.

Первой была мать.

До того — до ночей, заполненных кроликами-яицами-червями — была гладколицая-двигавшаяся-грациозно, с которыми не могла сравниться ни одна самка в своём прихотливом брачном танце. Ярко-пахнущая-кормилица-множеством-лакомств; существо мягкое, словно нора, выстланная кроличьим подшерстком, и крепкое, словно корни большого каменного гнезда, где ходящие по земле производили свои шумы-запахи-норы.

Её нос был настолько чутким, что она ощущала его страх-угрозу-смятение или проказы-покусы-игры, даже находясь далеко. Тогда она подкрадывалась к нему — в его нору или на его территорию — и кормила лимонными-хрустящими-жевательными лакомствами. Или, вскидываясь-скрежеща-зубами-играя, ловила его взгляд своим и издавала звук, который, как ему казалось, был самым любимым звуком в мире:

— Хорошо, только не говори отцу.

Где была его мать?

Он смутно это понимал: дальше, чем далеко-далеко; дальше, чем тот, кто на крыльях, мог бы унести ничего не подозревающего того, кто танцует по земле; за множеством танцующих по земле и их территорий, за множеством ходящих по земле и их жилищ. На столько длин его тела над землёй, что это расстояние во много раз превосходило высоту большого каменного гнезда.

И хотя он по-прежнему видел мать, свернувшись в своём месте сновидений, хотя даже во сне его усы тянулись к её мягким очертаниям, свою ходящую-мать он больше никогда не узнает.

Таков был путь ветра — естественное течение жизни, которое нельзя увидеть или подчинить, но которое способно перемениться в любой миг. Путь ветра был путём всех наземных животных, обитавших между глубиной и необъятностью.

Второй вещью, которую он помнил, была боль.

Другие танцующие по земле знали боль укуса или царапины, а возможно, и треск одной живой кости. Но он знал треск множества живых костей; знал, как невидимый летун хватает-когтями-сжимает-поднимает его и швыряет.

ХРУСТ, потрясавший до самых кончиков усов.

А затем — падение!

Звук-ощущение, почему-то ещё более страшное, чем хруст, потому что оно было неописуемо мокрее.

Это происходило снова.

И снова.

До тех пор, пока все ветры его жизни не стали болью, ещё болью, и болью снова.

А потом ветер внезапно переменился.

Но боль он так и не забыл.

Среди танцующих по земле это делало его источником смятения-страха-благоговения, ведь он познал худшую из болей, и ни укус-царапина брачного поединка, ни пронзающий-внутренности коготь летуна не могли с нею сравниться.

Для других танцующих по земле боль выкрикивала предупреждение: они могут закончить, свернувшись холодным клубком в своих норах, с живой плотью, искалеченной настолько, что та сгниёт прямо в стенах.

Для него же боль означала торжество.

Потому что он умел терпеть боль гораздо лучше любого другого танцующего по земле.

И причинять её — тоже.

Где была боль?

Она оставалась его неизменной спутницей — куда более постоянной, чем крошечный пухлый землекоп, устроивший хитроумную нору, петлявшую среди корней большого каменного гнезда над его собственным убежищем. Туннели землекопа были такими узкими и так ловко прятались среди камней, что он не мог вытравить оттуда их обитателя. Ему оставалось лишь терпеть голодное-грозное-унижение: слушать, как пухлая-извивающаяся-пища с упоением живёт меньше чем в одной длине тела от него.

Он чувствовал боль в ветре.

Боль — в хрупких хлопьях водяных листьев, падавших из необъятности.

Боль — когда его нора не была густо выстлана мехом, который он выдёргивал у тех, кто роет или летает, и из собственного гибкого тела.

Боль жила в нём, когда ничто другое его не занимало: ни спаривание-скрежетание-зубами-укусы, ни грызение-корней-проказы, ни обшаривающий-усами-ужас.

Он знал боль в искривлённых лапах, изломанном хвосте и дёргающейся, бугристой грудной клетке.

И она делала его сильным.

Последним, что он помнил, было то, как считать до трёх.