Глава 10: Глава 10

Шумы вырвали его из места сновидений. Шумы ходящих — да, но вместе с ними и настоящие звуки, понятные любому зверю: прерывистые вздохи, стоны, рычание и мурлыканье; звуки долгих усилий, за которыми следовала награда; звуки игры и наслаждения.

Звуки спаривания.

Он выглянул из гнезда, всматриваясь-вчуиваясь в тёплый полумрак норы. И увидел её — чуть дальше пределов ясного зрения. Её долговязое бледное тело всё ещё было наполовину покрыто старой шкурой, и она извивалась в муках брачного танца. Длинный самец-ходящий с тусклой шерстью выгибался и смеялся, переплетая свои пальцы с её, пока она в исступлении желания царапала и кусала его.

Самка жаждала продолжения. Самец обводил её тело зубами и языком, с каждым движением обнажая всё больше нежной плоти. Наконец его покачивающаяся голова опустилась между её ног, и он принялся лизать и покусывать плоть там, а она вцепилась в его шерсть и беспомощно заскулила, требуя ещё.

Усы улавливали исходивший от них мускусный голод друг по другу, заполнивший всю нору. Они сбрасывали части своих шкур, по-прежнему не размыкая объятий, спотыкались о брошенные шкуры, словно опьянели от нетерпения, и наконец упали в место сновидений, где он мог рассмотреть их гораздо ближе.

Под шкурой самца обнаружилась кожа со сложными узорами, усеянная листьями, корнями и яркими маленькими цветами колючих кустов. Они распускались, росли, роняли семена и увядали, словно всё это происходило прямо под поверхностью его плоти.

Самка была мягкой, гладкой и бледной, как зимняя шкурка. Эти новые шкуры были куда приятнее тех, что ходящие носили весь год. Он бесшумно выскользнул из подстилки и улёгся ближе к краю корневой норы, чтобы наблюдать за их танцем.

Самец играл с нею.

Он дразнил самку своим горделивым узорчатым телом: мягко отстранял её всякий раз, когда она пыталась взобраться на него, а затем по-новому тёрся мордой о её кожу и ласкал её. Каждый раз он доводил самку до задыхающейся, умоляющей вершины, где она снова тянулась к нему, а он снова ей отказывал.

Было ясно, что самцу это нравилось. Чем необузданнее становилась самка, тем нежнее он её гладил.

Вместо усов они ласкались ртами, и бесчисленные способы, которыми они это делали, завораживали: медленно и мягко; с языком; яростно и жадно; с покусыванием; нежно и настойчиво; со смехом. Самец проводил губами по её ушам, горлу, животу, между ног. Самка заглушала звуки сжатыми ладонями, но самец забрал её руки, раскрыл их и коснулся ртом.

Наконец она ухватила самца за шкуру и притянула выше, чтобы соприкоснуться с ним ртами. Она издала бессмысленный звук ходящих, в котором слышалась игривая угроза, и узорчатый самец наконец согласился.

Он перевернул её на живот, продолжая тереться и ласкать, а затем наконец взобрался на неё. Поначалу самец двигался с насмешливой невозмутимостью, но быстро стал таким же отчаянным и нетерпеливым, охваченный тем же голодом, который заставлял самку подаваться ему навстречу, выгибаться и впиваться пальцами в подстилку, чтобы они двигались ближе, глубже и быстрее. Оба издавали короткие, резкие, частые звуки.

Теперь самец проводил ногтями по её коже, стискивал её и обвивал длинными лапами, крепко прижимая к себе. Самка задрожала, издала трепещущую трель восторга и бездыханно, словно лишившись костей, обмякла на подстилке.

Самец отодвинул в сторону её длинную шерсть и зарылся туда лицом — в гладкий, хрупкий изгиб её шеи сзади. Ещё несколько быстрых толчков — и он тоже достиг разрядки.

Даже когда они понемногу начали приходить в себя, уже не целиком поглощённые пьянящим переплетением желания, губы узорчатого самца всё ещё задерживались там — на таком мягком, нежном месте, — оставляя поцелуй.