Глава 36: Глава 36

— Ты выбрался бы отсюда гораздо быстрее, если бы перестал кусать персонал, — бесстрастно сказала Пэнси, разыскивая нижнее бельё.

Она его не найдёт. Драко разорвал невесомое кружево, когда стаскивал с неё трусики, а потом спрятал их в наволочке.

— Это всего лишь проявление моего сексуального, звериного темперамента, — сухо ответил он. — Ты ведь не хочешь, чтобы я от него избавился?

— Я серьёзно, Драко, — раздражённо вздохнула Пэнси. — Думаешь, мне хочется проводить дни напролёт, вытрахивая тебе мозги на больничной койке? Мы должны быть в поместье и отвоёвывать его у проклятой природы.

Драко лишь смотрел на неё: на гладкие, изогнутые ноги, исчезавшие в шелковисто-серых чулках, на округлую выпуклость задницы, пока Пэнси застёгивала полукорсет.

— Нравится? — соблазнительно спросила она.

— Кажется, я велел тебе не носить чулки, — сварливо заметил Драко. — Они напоминают мне об ужасной кончине моей святой матушки.

Пэнси закатила глаза.

— Просто попрошу их надеть на тебя намордник.

— Вытащи меня отсюда, Пэнс, — сказал он. — Я взрослый волшебник. Думаю, я это более чем убедительно доказал.

— Попробуй хотя бы неделю никого не кусать, — хрипло произнесла Пэнси, наклоняясь, чтобы его поцеловать, и не обращая внимания на то, что он отпрянул. — Кроме, пожалуй, меня.

Первым гостем Драко в поместье стал Невилл. Его друг таился чуть дальше по подъездной дорожке и настороженно высматривал одичавших павлинов.

— В «Ведьмополитене» пишут всякую чушь о том, будто Гермиона держала тебя в качестве сексуального раба.

Невилл поднял журнал.

— Это несправедливо! Мы даже не занимались сексом.

— Она заперлась в комнате над «Дырявым котлом». И тебе лучше не знать, что мне пришлось сделать с Ханной Эббот, чтобы она сообщила, где Гермиона находится.

— Тебе следует рассказать об этом «Ведьмополитену», — задумчиво заметил Драко.

— Ты собираешься что-нибудь предпринять?

Невилл начинал волноваться. Вид его раздувавшихся от переживаний ноздрей по-настоящему причинял Драко боль.

Он уже успел так привыкнуть к улыбке другого волшебника.

— Тебе и правда требуется сопровождающий, чтобы просто найти дорогу за пределами Хогвартса? — жестоко спросил он.

— Вай посылает Гермионе еду, потому что его сова — единственная, на которую Живоглот почему-то не нападает.

— Скажи ему, чтобы перестал прятаться там.

Драко чувствовал себя крайне неразумно, потому что и всё происходившее было крайне неразумным. Крайне неразумным было уже то, что этот разговор с Невиллом Лонгботтомом происходил на пороге его дома, а не где-нибудь в ванной, где Драко должен был возлежать и кормить Гермиону виноградом.

— Сам ему скажи, — со слезами в голосе ответил Невилл. — Но он помнит тебя ещё со школы и считает мудаком. И я уже не вполне уверен, что он ошибается!

Драко застонал, а затем резко схватил Невилла и притянул в объятия.

— Перестань плакать, Лонгботтом.

Он зарылся лицом в плечо Невилла.

— И перестань читать «Ведьмополитен». Если начнёшь подбирать аксессуары ещё хоть немного лучше, тебя поместят на обложку.

Ускользнуть из поместья оказалось нетрудно: всё равно за Драко никто не следил.

После того как они преодолели сотни защитных чар, которые пытались сожрать Пэнси, она поселилась в одной из гостевых комнат. Однако у неё часто находились дела в других местах.

Дорогу в Косой переулок Драко знал, потому что Пэнси возила его туда за новой палочкой и прочими атрибутами респектабельного волшебника. Палочка ему нравилась: теперь, когда След больше не действовал, он мог дома упражняться во всей незрелой и нелепой магии, которой баловался в Хогвартсе.

Он уже превратил туфли Пэнси в крокодилов и наколдовал сотни бумажных бабочек, порхавших по оранжерее.

Обувь и мантии его совершенно не интересовали, и обычно он их игнорировал. Единственным исключением был тяжёлый плащ с меховой отделкой, под которым Драко скрывал лицо, покидая поместье.

Сейчас он был именно в нём.

Как полагалось выслеживать человека, если тот не выходил из своей комнаты?

Драко даже не знал, в какой комнате жила Гермиона, а от хозяйки гостиницы ничего добиться не удалось: в ответ на расспросы она натравила на него заколдованную метлу.

Гермиона не оставила никаких особых распоряжений касательно Драко. Не сделала для него исключения из просьбы не нарушать её уединение.

Она прекрасно знала, что он ещё недостаточно хорошо писал, чтобы отправить ей письмо с совой. И что диктовать Пэнси или почтовой ведьме он тоже не станет, рискуя тем, что любовное послание попадёт в руки какого-нибудь бульварного издания.

Оставлять его в таком положении было с её стороны весьма легкомысленно. Драко мог решить, что совершенно ей не нужен.

А поддавшись стыду, Гермиона лишь сыграла на руку осуждавшему её магическому обществу.

Читать ему по-прежнему было трудно, но он изучал все волшебные издания, рассуждавшие о нём и Гермионе. Поскольку получить настоящие сведения было неоткуда — разумеется, все причастные к «сокрытию правды» давно умерли, — оставался лишь скандал.

Похотливые описания того, как их с Гермионой «застали за непристойным занятием», и рассуждения о влечении преподавательницы к существу «с разумом либо четырнадцатилетнего мальчика, либо хорька» вызывали тошноту.

Однако подобострастные статьи о его положении последнего наследника Малфоев и самого желанного холостяка магической Британии были почему-то ещё хуже.

Один журнал предположил, что его «идеальной избраннице» стоило бы «выстелить ему нору» и принести дохлого кролика.

Последнее особенно раздражало, потому что Драко стоил как минимум нескольких дохлых кроликов.

Он не был уверен, что этот скандал утихнет — или вообще способен утихнуть — прежде, чем Гермиона утратит такую часть себя, после потери которой уже никогда не оправится.

Он мог жениться на Пэнси. Она достаточно ясно дала понять, что именно этого ожидает. Роскошная и бессмысленная свадьба могла бы отвлечь магический мир.

Но Драко не знал, поймёт ли его Гермиона.

А главное, Пэнси не была ему так дорога, как Гермиона.

Ум Пэнси был холоднее — более самодовольным и самоуверенным. Гермиона же превращала свой ум в тепло и смех — по крайней мере, когда не обращала его в оружие против самой себя и всех недостатков, которые в себе видела.

Одна мысль о том, чтобы выставить свои чувства на всеобщее обозрение, вызывала у Драко отвращение.

Способность испытывать ясные, понятные другим людям эмоции была для него новой. После столь долгой жизни без них он заслуживал право оставить их при себе.

Неужели ему действительно придётся объявить всему магическому миру, что он чувствует к Гермионе, лишь для того, чтобы покончить с этой отвратительной драмой?

Чтобы убедить саму Гермиону?

Думать обо всём этом человеческими мыслями было слишком мучительно.

Если он вскоре не придумает план, его любимая Норная Шкурка зачахнет и истлеет в стенах собственной норы.

А если это случится, Драко больше не захочет оставаться волшебником.