Глава 7: Глава 7

Была суббота. Пока все остальные наслаждались свободой, Гермиона проверяла сочинения. В такие минуты она особенно ясно понимала, насколько ей подходит преподавательская работа: можно вообще никогда не прекращать трудиться, если не хочется, и никто особенно не беспокоит.

Ну, почти никто.

Горностай так много щебетал и трещал, обращаясь к ней, что с тем же успехом она могла бы завести канарейку. Гермиона уже выяснила, что это самец: его непропорционально крупные пушистые яички покрывала единственная цветная шерсть на всём теле, если не считать золотистых волосков на кончике хвоста. Втайне это забавляло её так, что она и сама не смогла бы толком объяснить почему, но ей хотелось иметь возможность пошутить об этом с Невиллом.

А замысловатые представления, которые горностай устраивал специально для неё, пока она сидела рядом, были просто уморительными.

Половину времени шина словно ничуть ему не мешала, будто он её вовсе не замечал. Он лихо вышагивал по клетке, красуясь на все лады, а затем многозначительно смотрел на Гермиону и заливался трелью. В остальное время зверька внезапно будто одолевала рана, и он укладывался при смерти: извивался на полотенце, выставив повреждённое плечо вверх, тихонько попискивал от боли и яростно мотал головой. Лишь изредка он выходил из образа, тяжело и недостойно фыркая и бросая на неё выжидающие взгляды.

Это прекрасно работало.

Гермиона ещё могла не обращать на него внимания, когда он беззаботно и проворно гарцевал по клетке, но игнорировать его «предсмертные стоны» было решительно невозможно. Она то и дело отрывалась от сочинений, встречалась с его хитрым светлым взглядом и фыркала от смеха при виде очередной хаотичной конструкции, в которую он превратил полотенце, стараясь умереть как можно громче.

— Ты самое театральное животное из всех, кого я встречала, — укорила она его, поглаживая Живоглота, который свернулся рядом в позе оскорблённого ледяного безразличия, всем видом заявляя: «Я тебя игнорирую».

Горностай с чувством издал мучительный стон, задними лапами подбросил полотенце в воздух и моргнул, глядя на неё.

Гермиона посмотрела на огромную стопку сочинений, затем снова на горностая и сказала:

— Пожалуй, нужно ещё раз промыть тебе рану.

Когда она приблизилась к клетке, горностай проворно вскочил и уверенно уставился на неё. Хотя внимание Гермионы ему, похоже, нравилось — более того, она начинала подозревать, что прежде его уже выхаживали после какой-то травмы, — вчерашнее промывание раны пришлось ему совсем не по душе. Он кусал её перчатки из драконьей кожи так, словно мог убить их, если только проявит достаточно упорства, и всё время извивался и вырывался.

И всё же, когда Гермиона подняла клетку и понесла её в ванную, он охотно подошёл к ближайшим к ней прутьям. Она закрыла дверь перед носом у Живоглота, который нарочито проигнорировал эту провокацию.

— Может быть, в детстве ты угодил в капкан? — задумчиво спросила Гермиона, ставя клетку на пол.

Горностай ответил ей дружелюбным стрекотанием, но затем увидел, что она берёт перчатки, выгнул спину и поспешно отступил к дальней стенке клетки. Один глаз он зажмурил, а круглые уши плотно прижал к голове.

Его поведение изменилось так резко, что Гермиона заколебалась.

Потом отложила перчатки, приготовила волшебную палочку и осторожно протянула в клетку голую руку, решительно прикусив губу.

Когда Гермиона нерешительно коснулась выгнутой спины, готовая в любой миг отдёрнуть пальцы, горностай не пошевелился. Однако она чувствовала, как его маленькое тело дрожит от напряжения, а глаза оставались почти полностью закрытыми.

Гермиона начала осторожно обхватывать ладонью его перевязанную грудную клетку.

И тогда он напал.

Маленькие острые зубы вонзились в мягкую часть её ладони у основания большого пальца.

Взвизгнув, Гермиона резко отдёрнула руку и протащила горностая через половину клетки, потому что разжимать челюсти тот отказывался. Не раздумывая, она оглушила его заклинанием, и зверёк безвольно рухнул на латунный пол.

— Глупая, глупая, глупая! — вслух отругала себя Гермиона, крепко сжимая большой палец, чтобы остановить кровь.

Просто временами он вёл себя совсем как ручной.

Просто его голубые глаза казались такими разумными, такими странно человеческими.

— Мр-ряу? — обеспокоенно подал голос Живоглот прямо за дверью.

Гермиона поспешно смахнула слёзы. Не то чтобы рана была ужасной или даже особенно сильно болела. Просто она не могла поверить, что совершила такую ошибку — приписала ласке человеческие чувства и разум.

— Со мной всё хорошо, Живоглотик, — слабо отозвалась она. — Просто… палец на ноге ушибла.

— М-ряу, — серьёзно ответил Живоглот.

Гермиона всхлипнула, а потом тихо рассмеялась. По крайней мере, ей всегда было с кем поговорить.

— Я скоро выйду, — сказала она тише, почти себе под нос, и принялась оценивать положение.

Она не собиралась оглушать горностая так сильно и теперь надеялась, что не слишком его напугала. Гермиона тщательно вымыла руки, хорошенько намылив место укуса на большом пальце. Зубы у зверька были тонкими, словно иглы, а сжал он их так сильно, что там, где кожа не оказалась проколота, уже проступали синяки.

Позже, вероятно, будет болеть сильнее.

Пока же Гермиона втерла в ранку лечебное зелье — то самое, которым обрабатывала плечо горностая в первую ночь, — и заклеила укус парой маггловских пластырей.

В том, что касалось привычных для магглов технологий, волшебный мир имел склонность заново изобретать колесо, причём, как решила Гермиона, обычно весьма неудачно. Большие ярко-синие пластыри она покупала целыми упаковками. Они предназначались для поваров, кухонных работников и официантов: если кто-нибудь порежется, синий пластырь будет легко заметить в тарелке и быстро устранить проблему. С зельями это работало точно так же и избавляло от множества неприятностей, которые обычно создавали распространённые в волшебном мире защитно-зелёные повязки, имевшие обыкновение довольно агрессивно сочиться.

Забота о собственной ране помогла ей снова сосредоточиться. Промыть и перевязать рану горностая, пока тот лежал без сознания, оказалось делом быстрым и простым. С сожалением Гермиона решила, что, вероятно, отныне ей придётся каждый раз поступать именно так: это было гораздо легче, чем с ним бороться.

Пока зверёк лежал возле раковины, она вычистила клетку. Полотенце после двух ночей использования уже изрядно пованивало, поэтому Гермиона принесла свежее. Ей хотелось также выстелить дно клетки рваными газетами, но кто знает, как волшебные чернила «Ежедневного пророка» подействуют на немагическое существо? Ещё начнёт желтеть и петь оперные арии.

Гермионе по-прежнему было неловко из-за того, что она его оглушила. Она осторожно подняла горностая и некоторое время держала на руках, любуясь шелковистой шерстью и маленькими выразительными лапками.

Она была рада, что решила выходить его сама. Ей казалось, что теперь она перед ним в долгу, да и зверёк, бесспорно, оказался весьма интересным.

— Если мы собираемся и дальше этим заниматься, тебе понадобится имя, — пробормотала Гермиона.

Пользуясь тем, что горностай лежал без движения, она легко провела пальцем по жёстким тёмно-золотистым усам, обрамлявшим его губы и подбородок.

Имя для этого важного и отважного зверька уже пришло ей в голову.

Судя по бесстрашию и многочисленным шрамам, он был настоящим королём Хогвартса.

Поэтому она назовёт его Салазаром.

По понятным причинам при упоминании прославленного основателя Хогвартса все прежде всего вспоминали змей, но Гермиона уже много лет почему-то связывала его факультет именно с куньими. Оставалось надеяться, что горностай распорядится этим именем немного лучше, чем сам основатель, который в наши дни пользовался не самой доброй славой.

— Салазар, — прошептала она и, поддавшись внезапному порыву, легко поцеловала горностая в мягкую макушку.