Глава 6: Глава 6

Большой яркий убийца глядел на него злобными глазами. Он подкрадывался всё ближе, опустив усы, и от него ощутимо исходило дрожащее желание охотиться-кусать-причинять-боль.

Он съел ещё кусок еды яркого и нарочито медленно повернулся к нему спиной.

Взвизгнув от ярости, яркий забился о твёрдые медно-блестящие корни, образовывавшие вокруг него нору. Он скрежетал-зубами-проказничал-прыгал, а еда, которую ходящая положила в его нору, казалась ещё вкуснее оттого, что предназначалась яркому.

Далеко за пределы корневой норы он видеть-чувствовать не мог, зато хорошо воспринимал мир носом-звуком-усами. Вокруг находилось большое каменное гнездо, полное такого количества материала для подстилки, какого он никогда прежде не встречал. Его родная нора была гораздо теплее этой корневой норы в каменном гнезде, ведь её выстроила самка кролика для своих детёнышей. Но даже длинно-живая крольчиха не использовала столько подстилки, сколько этот яркий и его самка-ходящая.

Каменное гнездо стало бы идеальным местом, чтобы произвести на свет множество, множество детёнышей.

Любимое место сновидений ходящей находилось в пределах видимости-чутья. Оно было завалено материалом для гнезда и так тепло и сладко пахло самой ходящей, что он невольно сидел у ближайшего к нему края корневой норы, погружённый в мысли о скрежетании-зубами-ласке-ухаживании, и тянул к нему усы, словно игривый-проказливый-кусучий детёныш.

Во всяком случае, так происходило, когда он не играл с ярким.

— Моя еда! Моя еда! — угрожающе вопил тот.

Яркий знал совсем немного звуков наземных зверей. В основном он щебетал звуками летунов или ходящих, а иногда издавал бессмысленную мешанину тех и других. Разумеется, между корнями норы он не мог просунуть даже одну располневшую к зиме лапу. А когда становился достаточно злым-ленивым-уставшим, чтобы улечься сверху, он кусал его и вырывал целый клок шерсти.

Ходящей в каменном гнезде не было. Наверное, она отправилась на охоту, чтобы принести ему ещё больше восхитительной еды яркого. Она была не хуже червей-яиц-внутренностей и сделала бы его таким упитанным к зиме, что ветер мог бы застать его спящим и не разбудить до тех пор, пока не распустятся все хищные заросли. Такой пищи хватило бы ему до времени, когда самки начнут извиваться, наполнятся мускусным запахом и будут готовы к спариванию, — к тому времени, как дыра в его плоти уже давно заживёт.

У него было много самок — три. Они приносили ему пищу, когда он обходил-владел территорией, кусал других самцов или когда сами были готовы к спариванию. Но ни одна из них ещё никогда не приносила ему ничего настолько сладкого-сочного-насыщенного.

Живот его был так приятно полон, а близость гнезда ходящей дарила такое умиротворение, что охотничьи мысли текли очень медленно.

И всё же кое-что он понимал.

Пусть она исполняла свой танец каким-то странным, проказливым-грызущим-корни способом…

Пусть земля была ещё слишком холодна, чтобы самок охватило мускусное-брачное-безумие…

Пусть сама она была лишь детёнышем без ожерелья из шрамов…

Всё казалось очевидным.

Самка-ходящая хотела с ним спариться.