Глава 4: Глава 4

Он съел два яйца и как раз расправлялся с третьим, когда услышал неподалёку, со стороны необъятности, шум ходящей. В гнезде оставались ещё яйца — не меньше трёх, — и ему совершенно не хотелось отвлекать усы на что-либо другое. Летуны хлопали-кружили-кричали меньше чем в одной длине тела от него, поэтому рядом стоял такой шум, что звуки ходящей почти не было слышно.

А потом яркий укусил его позади передней лапы, и летуны, прекратив хлопать-кружить-кричать, спаслись бегством.

Прикосновение острого, словно бритва, клыка к рёбрам причинило невыносимую боль. Он резко развернулся, вцепился яркому в ухо и принялся жевать покрытую шрамами плоть.

Он знал этого яркого.

Покрытый-шрамами-приземисто-лапый убийца. Животное страха-благоговения-ярости, которому были нипочём ни рывки, ни струи и которое превратило живших в каменном гнезде ходящих в свою колонию. Яркий издавал ужасные звуки — настолько сильные, что они отдавались в подушечках лап и заставляли вздрагивать кожу у основания множества чувствительных волосков, покрывавших его тело.

Их рывком выдернуло из защищавших их густых зарослей и взметнуло вверх, в огромную открытую пустоту — ни когтем, ни подушечкой лапы не дотянуться до земли!

Он сомкнул челюсти крепче и держал яркого так же, как держал бы наполовину обескровленного кролика. Но яркий молотил его огромными лапами с крючковатыми когтями — тяжёлыми ударами, сотрясавшими кости.

Он сражался.

Он летел.

Он приземлился в громко-лимонно-пахнущем клубке длинной гладкой шерсти, извернулся и отчаянно задрыгал лапами, пытаясь нащупать опору, пытаясь сбежать, — но лишь безнадёжно запутался.

А потом ветер переменился.

И вместе с ветром изменилось то, что он больше не мог кусать-царапать-бежать.

Такая неподвижность означала холод. Означала, что живая-суть покидает его, что все жизненные начала вытекают из тела в нору — только теперь они вытекали в шкуру ходящей. Это было схвачено-когтями-сжато-поднято. Это были усы, ставшие скользкими-тусклыми-липкими и рождавшие призрачные запахи-образы-звуки-ощущения, которые казались громче сердитого ветра, громче обвала норы, громче воя большого яркого, жившего в тени густых зарослей и начинавшего выть всякий раз, когда его огромный волосатый ходящий-сородич отправлялся в большое каменное гнездо.

Сквозь клубящийся хаос запахов-образов-звуков-ощущений пробивался говорящий-чувствующий-звук укусившего его яркого. Тот завывал снова и снова, соединяя голоса наземного зверя и ходящего тем исковерканным, уродливым способом, каким умели лишь яркие:

«Я яркий! Я яркий! Я яркий!»

А когда звук внезапно исчез, словно его перекрыл обвал в норе, возникло ощущение, будто он тянет гладкий корень.

Нежные лапы прикасались к нему.

Ярко-пахнущая шерсть отдалилась от вздрагивающей кожи, и его прижали к тёплой плоти ходящей, под которой билось сердце, — шелковистой и тёплой под изгибом его усов.

Это была самка со шкурой цвета земли в норе. Её гладкое лицо нависло над ним, источая успокаивающие-скрежещущие-зубами-ухаживающие звуки-ощущения.

У неё не было усов.

Это озадачивало-отвращало-приводило-в-ярость, словно он обнаружил в собственной норе метку другого самца. Она была слепее извивающегося детёныша.

И всё же её звуки-ощущения оставались ласковыми, а укусить её он всё равно не мог.

Она уняла боль в его ранах, вылизывая их руками, пока он не ощутил такое же спокойствие-скрежетание-зубами-ухаживание, какое звучало в её голосе. А когда охотничья-мысль вернулась к нему, то лишь потому, что он снова обрёл способность двигаться.

Гладколицая-мелкотелая-со-шкурой-цвета-норы самка отошла, продолжая издавать бессмысленные звуки.

Шрамов у неё было совсем мало. Не имелось ни великолепной мантии брачных отметин, ни даже утолщения в плечах. Значит, по меркам танцующих по земле она была совсем юным детёнышем. Должно быть, яркий принял её в свою колонию, ведь у молодых самок не бывало собственных нор, пока они не собирались принести потомство.

Ни один танцующий по земле, рождённый в дикой природе, не знал, как ярким удавалось приручать ходящих или говорить на их бессмысленном языке.

Но он направил усы к звукам-ощущениям самки со шкурой цвета земли в норе — с её ласковыми-вылизывающими-руками и ярко-лимонной-шкурой, удерживавшей сердитый ветер, — и к нему пришло осознание, о котором он давно не задумывался, предпочитая ему знаки яиц-червей-мышей-детёнышей-лакомств и путь ветра, бывший путём каждого танцующего по земле.

Он не был рождён в дикой природе.