Глава 2: Глава 2. Чужие стены

Ада шла по аллее, и гравий хрустел под ногами так, будто она давила не камни, а чьи-то высохшие кости. Фонари вдоль дороги горели неровно, вздрагивали, мигали, и в их бледном свете здание впереди то проявлялось, то снова тонуло в темноте. Она не могла разглядеть его целиком, сколько ни вглядывалась: Блэквуд-Холл был слишком велик, слишком стар и, казалось, не хотел, чтобы на него смотрели прямо. Он прятался в складках тумана, как прячется зверь, притворившийся камнем.

Воздух становился гуще. К запаху дыма и мокрой земли примешалось что-то ещё — пыль, старый пергамент и слабый, почти призрачный аромат ладана. Так пахло в церквях, куда Аду в детстве иногда затаскивала сердобольная соседка. Но здесь этот запах не успокаивал. Здесь он ощущался как предупреждение.

Она замедлила шаг, когда впереди выросла высокая дверь. Тёмное дерево, железные накладки, кольцо для стука в виде звериной пасти. Ада не решилась коснуться. Просто стояла, запрокинув голову, и смотрела, как над ней нависает фасад: острые шпили, узкие окна с частыми переплётами, каменная резьба, изображающая не то святых, не то мучеников, не то тех, кто ими притворялся.

Дверь открылась сама. Так же, как ворота.

Ада стиснула зубы и вошла.

Внутри было темно. Не так, как ночью на улице, а по-другому: темнота здесь была старой, плотной, пропитавшей стены за столетия. Свет давали лишь несколько канделябров на стенах, и пламя в них горело не вверх, а куда-то вбок, словно воздух в этом месте жил по своим законам.

Пахло воском, сырой штукатуркой и пылью. Длинный коридор уходил вперёд, теряясь в полумраке. По бокам стояли колонны, увитые каменным плющом, а между ними висели портреты. Люди на них были изображены в старомодной одежде, с высокими воротниками и бледными лицами. Аде показалось, что их глаза следят за ней. Она отогнала эту мысль, но спину всё равно держала ровно, а ладонь в кармане сжимала нож.

Она не была красавицей в том смысле, в каком это слово понимали воспитанницы благородных пансионов. Слишком резкие черты, слишком острый подбородок, слишком много вызова во взгляде. У неё были тёмные волосы — почти чёрные, густые, вечно спутанные от ветра и сырости. Она не стригла их уже много месяцев, и теперь они падали на плечи неровными прядями, закрывая шею и скулы, на которых от холода проступили бледные пятна. Глаза у неё были светлыми — серо-зелёными, как вода в северном море, — но смотрели они так, будто их обладательница давно разучилась просить.

Ростом Ада была выше многих, худощавая, с узкими бёдрами и угловатыми плечами. Под старой курткой, из которой она выросла ещё в прошлом году, угадывалось тело человека, который не всегда ел досыта. Двигалась она резко, будто постоянно ждала удара, и в то же время тихо, как хищник, привыкший не оставлять следов. На правой скуле у неё был тонкий шрам — белый, едва заметный, тянувшийся от виска к уголку рта. Она получила его ещё в Уайтчерче, в драке, которую сама и начала. Иногда, глядя в зеркало, Ада думала, что шрам ей даже идёт. По крайней мере, он честный. Не то что всё остальное.

Она пошла вперёд, и шаги её гулко разносились по коридору. Где-то над головой скрипнула балка, и Ада вскинула голову, но ничего не увидела. Только тень, метнувшуюся между деревянных перекрытий. Она сжала зубы и пошла быстрее.

Коридор вывел её в круглый зал. Он был огромен, с высоким куполом, терявшимся в темноте, и каменным полом, выложенным концентрическими кругами. В центре стоял человек.

— Вы опоздали, мисс Харт, — произнёс он, не оборачиваясь.

Голос был низкий, спокойный, но в нём звучало что-то, от чего у Ады напряглись плечи. Она остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе.

Человек медленно повернулся. Ему было лет пятьдесят, может, больше. Сухое, вытянутое лицо, седые виски, тонкие губы, сложенные в вежливую улыбку, которая не касалась глаз. Одет он был в тёмный сюртук старинного покроя, и на груди у него поблёскивала цепочка от карманных часов. Глаза были тёмными, почти чёрными, и смотрели на Аду с тем особенным выражением, с каким разглядывают не человека, а любопытный экспонат.

— Я шла пешком, — сказала Ада. Голос её прозвучал хрипло, она не говорила уже несколько часов. — Со станции. Как и было сказано.

— Разумеется. — Человек чуть склонил голову. — Я ректор Блэквуд-Холла. Альберт Кроули. Добро пожаловать.

Он сделал шаг к ней, и Ада заметила, как пламя ближайшего канделябра качнулось в её сторону, будто тянулось к ректору. Или к ней.

— Вашу руку, мисс Харт, — произнёс он.

Ада не двинулась.

— Зачем?

— Не бойтесь. Это не больно. Почти.

Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах не было ни тепла, ни угрозы. Только ожидание. И от этого ожидания Аде стало не по себе. Она знала: если не сделать добровольно, сделают силой. А силу она ненавидела больше всего.

Она вытащила правую руку из кармана. Пальцы были бледными, закоченевшими от холода. Ректор взял её за запястье — не грубо, но крепко, как берут вещь, которую не собираются отдавать.

— То, что произошло в Уайтчерче, больше не повторится, — сказал он тихо. — Этот браслет сдержит то, что живёт внутри вас. Он не причинит вреда, если вы сами не попытаетесь его снять.

Ада хотела отдёрнуть руку, но тело не слушалось. Она смотрела, как с ладони ректора, словно из ниоткуда, начинает струиться тонкая тёмная нить. Она была похожа на жидкий дым, на чернила, на кровь, разбавленную ночью. Нить обвила её запястье — раз, другой, третий — и застыла, превратившись в матовый чёрный браслет. Он был узкий, гладкий, будто вырезанный из цельного камня, и сидел так плотно, что его невозможно было прокрутить.

Ада отдёрнула руку. Браслет не шевельнулся. Она попыталась нащупать застёжку — её не было. Не было ни шва, ни трещины, ни намёка на то, что этот предмет вообще можно снять.

— Что это? — голос её сел.

— Ваш поводок, — ответил Кроули спокойно. — Пока вы в Блэквуде, он будет с вами. Это защита. Для вас. И для окружающих.

Ада сжала кулак. Ничего не произошло. Больно не было. Но она чувствовала, как по коже, по жилам, по самому нутру разливается что-то чужое. Холодное. Равнодушное. Будто в неё влили чью-то волю, и теперь эта воля сидит внутри, как камень, который невозможно выплюнуть.

— Я не просила защиты, — сказала она.

— Поэтому я и не спрашивал. — Ректор развернулся. — Идите за мной. Я покажу вам дом.

Ада не сразу двинулась с места. Она смотрела на его спину — прямую, сухую, обтянутую тёмной тканью, — и думала о том, что в этом месте даже стены, кажется, дышат. В буквальном смысле. Камень вздымался и опускался, почти незаметно для глаза, но она видела. Она всегда видела то, чего не видели другие. И это её пугало больше всего.

Браслет на запястье был холодным. И он становился холоднее с каждым шагом.

— Вы долго стоять намерены? — донёсся голос ректора из полутьмы.

Ада моргнула. Камень снова был просто камнем. Мёртвым. Неподвижным.

Она последовала за ним.

Они шли узкими коридорами, поднимались по лестницам, спускались, сворачивали в какие-то совершенно нелогичные места. Ада быстро потеряла счёт поворотам. Ей казалось, что здание не имеет плана, что оно меняется у неё за спиной, перестраивается, как живой организм. Ректор не оборачивался. Шёл молча, ровно, и только эхо их шагов — его, сухих и лёгких, и её, тяжёлых, сбивчивых — разносилось по пустым переходам.

Наконец они остановились перед невысокой дверью. Ректор коснулся её пальцем, и дверь распахнулась.

— Здесь вы будете жить, — сказал он. — Дом Холлоу.

Ада заглянула внутрь. Увидела длинный полутёмный коридор, вдоль которого тянулись двери с номерами. Пол был деревянный, потемневший от времени. На стенах висели керосиновые лампы, и свет их был тусклым, почти мёртвым. Пахло сыростью, пылью и чем-то кислым, как в подвалах старых домов.

— Ваши соседи прибудут завтра, — продолжал ректор. — Сегодня вы одна. Это к лучшему. Привыкнете.

— Я не собираюсь привыкать, — сказала Ада.

Она сама не знала, зачем сказала это. Возможно, просто чтобы не молчать.

Ректор медленно повернул голову. Теперь он смотрел на неё, и в его тёмных глазах не было ни насмешки, ни усталости. Только интерес. Такой, какой бывает у человека, который наблюдает, как муха бьётся о стекло.

— Это не просьба, мисс Харт, — произнёс он тихо. — Это условие.

Он отступил на шаг, растворяясь в полумраке коридора.

— Завтра вас проводят на распределение. Не опаздывайте.

И ушёл.

Ада осталась стоять в дверях, сжимая лямки рюкзака. Ей вдруг безумно захотелось развернуться, выбежать вон, обратно на аллею, к воротам, к мосту, к станции. Туда, где поезд уже ушёл, но где всё ещё оставался воздух, которым можно дышать.

Но она знала: ворота закрыты. На запястье поблёскивал чёрный браслет — гладкий, холодный, как змея, свернувшаяся вокруг кожи. Она поднесла руку к лицу. Попыталась разглядеть, где заканчивается один виток и начинается другой. Не было ни стыков, ни трещин. Только идеальная, мёртвая чернота, которая не отражала свет.

Ада прижала браслет к губам. Он был ледяным. И пах металлом. Как кровь.

Она шагнула внутрь.

Дверь закрылась за ней с мягким, вкрадчивым стуком.

И в этот момент Ада поняла: Блэквуд-Холл не отпустит её. Ни сегодня. Ни завтра.

Никогда.

Она нашла свою комнату в конце коридора. Маленькая, с узкой кроватью, застеленной грубым одеялом, и окном, выходящим в темноту. На подоконнике лежал слой пыли, как будто здесь не жили годами. Ада сбросила рюкзак на пол и села на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Она обхватила колени руками и уставилась в окно, за которым не было ничего, кроме тумана и чёрных ветвей.

Браслет не исчезал. Сидел на руке, как чужой, но теперь уже неотделимый кусок плоти. Ада попыталась представить, что станет, если она всё-таки попробует снять его. Не просто потянуть, а по-настоящему, с силой, до крови.

Она не стала пробовать.

Не сегодня.

Где-то в глубине дома, очень далеко, пробили часы. Их бой был глухим, неровным, как будто механизм работал через силу.

Ада не стала считать удары. В этом месте время, кажется, не имело значения.

Она посидела так ещё немного, потом поднялась, подошла к двери и проверила замок. Его не было.

Она достала нож и положила его под подушку.

Спать она не собиралась.

Но глаза закрылись сами собой — от усталости, от холода, от давящей тишины, которая была хуже любого шума.

И впервые за долгое время Ада Харт уснула без снов.

Вот только проснулась она не одна