Глава 4: Глава 3. Имена

Но ты как никто понимаешь меня…

***

Март в Хогвартсе пах талым снегом и сырой землёй.

Сугробы, ещё недавно лежавшие вровень с подоконниками, осели, потемнели, превратились в ноздреватые глыбы, которые нехотя сдавали позиции под напором тёплого ветра с юга. Чёрное озеро всё ещё было сковано льдом, но лёд стал тонким, с прожилками трещин, и Хагрид выставил предупреждающие знаки: «Опасно! Не ходить! Даже если очень хочется! Даже если на спор!»

Гермиона стояла у окна библиотеки и смотрела на озеро. Она помнила, как в январе думала, что лёд — это метафора. Тогда лёд был толстым и надёжным. Теперь он трещал по швам. И она не знала, радоваться этому или бояться.

Потому что лёд трещал не только на озере.

Она отошла от окна и села за свой стол. Книги, пергамент, чернильница — всё на своих местах. Ритуал, который она повторяла уже пять месяцев. Пять месяцев ночных бдений. Пять месяцев вранья самой себе.

Сегодня она пришла раньше обычного. В половине второго. Не потому что её выгнал из постели кошмар — кошмары стали реже, она заметила. А потому что ей не терпелось. Потому что она хотела увидеть его. Потому что вчера, когда она сидела у его кровати в больничном крыле и смотрела на его спящее лицо, она почувствовала то, что не могла больше игнорировать.

Дверь скрипнула.

Она подняла голову — быстрее, чем следовало, — и увидела его. Он стоял в дверях, ещё бледнее обычного, но уже не такой измученный, как три дня назад. Помфри хорошо его подлатала.

— Грейнджер, — сказал он.

— Малфой, — ответила она.

Он прошёл на своё место. Сел. Достал книгу. Открыл.

И вдруг закрыл.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За записку.

Она замерла. Он знал. Конечно, он знал — кому ещё пришло бы в голову писать ему записки? Но она думала, что он просто проигнорирует, сделает вид, что ничего не было. Как они всегда делали.

— Я не могла найти тебя, — сказала она. — Ты не пришёл. Я... забеспокоилась.

— Зачем?

Она посмотрела на него. Серые глаза смотрели в ответ — не холодно, не враждебно. С любопытством. С ожиданием.

— Не знаю, — сказала она честно.

Он кивнул, как будто это был правильный ответ. И снова открыл книгу.

— Больше так не делай, — добавила она. — Не доводи себя до истощения.

— А то что?

— А то я снова приду в больничное крыло. И Паркинсон снова будет смотреть на меня как на врага народа.

Он усмехнулся — одними уголками губ.

— Пэнси тебя не ненавидит.

— Она смотрела так, будто хочет испепелить.

— Это её обычное выражение лица.

Гермиона фыркнула. И вдруг поняла, что они разговаривают. Не колкостями обмениваются, не огрызаются — разговаривают. Как два человека, а не два бывших врага.

— Ты и Паркинсон, — начала она осторожно. — Вы...

— Нет, — сказал он сразу. — Мы не вместе. Просто друзья. Единственные, кто остался.

— Остался?

— На нашем факультете. После войны. — Он помолчал. — Многие не вернулись. А те, кто вернулись, делают вид, что меня не существует.

Гермиона знала это. Видела, как другие слизеринцы обходят его стороной. Как он сидит один в Большом зале, если Пэнси нет рядом. Как он идёт по коридору, и вокруг него образуется пустота.

— Почему? — спросила она.

— Потому что я напоминаю им о том, что они предпочли бы забыть, — сказал он ровно, без эмоций. — Я был тем, кто взял Метку. Кто впустил Пожирателей в Хогвартс. Кто не справился. Для них я — живое доказательство того, что их сторона проиграла.

— Но ты не...

— Не что? Не виноват? — Он посмотрел на неё в упор. — Я виноват, Грейнджер. Я виноват во многом. И они имеют право меня ненавидеть.

Гермиона хотела возразить. Хотела сказать, что он был ребёнком, что у него не было выбора, что он сам едва выжил. Но она знала: он не поверит. Слишком глубоко в него въелась эта вина. Как чернила, которые не отстирать.

Поэтому она просто сказала:

— Я не ненавижу тебя.

Он поднял глаза.

— Я знаю, — сказал он.

И от этого «знаю» у неё перехватило дыхание.

***

Апрель начался с новости, которая разлетелась по Хогвартсу за один день: Министерство магии объявило о программе амнистии для несовершеннолетних сторонников Волан-де-Морта. Те, кому на момент преступлений не исполнилось семнадцати, могли подать прошение о смягчении приговора или полном снятии судимости.

Для Драко это означало возможность. Шанс. Будущее.

— Ты слышала? — спросил он в ту ночь, когда они сидели в библиотеке.

— Слышала. Это хорошие новости.

— Да. Теперь я могу... — Он осёкся. — Не знаю. Устроиться на работу. Снять квартиру. Жить, не оглядываясь.

— Ты уже делаешь это.

— Нет. Я делаю вид. А теперь я смогу по-настоящему.

Она смотрела на него и видела, как в его глазах загорается что-то, чего она не видела раньше. Надежда. Осторожная, хрупкая, почти болезненная в своей непривычности.

— Ты достоин этого, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю тебя.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом отвёл глаза.

— Ты не знаешь меня, Грейнджер. Ты знаешь только то, что я показываю.

— Тогда покажи мне остальное.

Это прозвучало как вызов. Или как просьба. Или как обещание. Она сама не знала.

Он не ответил. Но в ту ночь, когда они расходились, он сказал:

— Спокойной ночи, Гермиона.

Она замерла в дверях. Он впервые назвал её по имени. Не «Грейнджер», не «всезнайка», не «грязнокровка» — Гермиона. Её имя, произнесённое его голосом, прозвучало как-то иначе. Теплее. Ближе.

— Спокойной ночи... Драко, — ответила она и быстро вышла, пока он не увидел, как она покраснела.

***

В середине апреля Джинни пригласила её на прогулку.

Они прошли через внутренний двор, мимо теплиц, к кромке Запретного леса. Джинни молчала почти всю дорогу, и Гермиона знала: это плохой знак. Джинни никогда не молчала просто так.

— Ты что-то скрываешь, — сказала Джинни наконец, когда они остановились у старого дуба.

— О чём ты?

— О том, куда ты ходишь по ночам.

Гермиона напряглась. Она знала, что этот разговор рано или поздно случится. Джинни была слишком умна, слишком наблюдательна, слишком хорошо её знала.

— Я не скрываю, — сказала она. — Я просто... не рассказываю.

— Это одно и то же. — Джинни прислонилась спиной к стволу дуба. — Ты ходишь в библиотеку. Каждую ночь. Я видела, как ты возвращаешься под утро.

— У меня бессонница. Я читаю.

— Одна?

Гермиона не ответила.

Джинни вздохнула.

— Это Малфой, да?

Сердце Гермионы пропустило удар. Она открыла рот, чтобы отрицать, но Джинни подняла руку.

— Не ври мне. Я видела, как вы сидите вместе на зельях. Я видела, как ты смотришь на него. Я видела, как ты побежала в больничное крыло, когда он свалился.

— Я не бежала...

— Гермиона.

Она закрыла рот.

Джинни смотрела на неё — не осуждающе, но серьёзно. Как будто пыталась что-то понять.

— Я не буду тебя осуждать, — сказала она. — Я знаю, что люди меняются. Я видела, как изменился Малфой. Гарри рассказывал, что он дал показания против Пожирателей. Что его мать помогла им в последний момент. Я не дура, я понимаю, что мир не делится на чёрное и белое.

— Тогда в чём проблема? — спросила Гермиона.

— Проблема в Роне.

Гермиона опустила глаза. Рон. Всегда Рон. Человек, которого она любила. Человек, который любил её. Человек, которого она не могла ранить и уже ранила — просто тем, что думала о другом.

— Я не изменяла ему, — сказала она тихо.

— Я знаю.

— Я правда люблю его.

— Я знаю, — повторила Джинни. — Но ты любишь его не так. И он это чувствует.

Гермиона подняла глаза.

— Он говорил тебе?

— Ему не нужно говорить. Я его сестра. Я вижу. — Джинни помолчала. — Он думает, что дело в нём. Что он сделал что-то не так. Что он недостаточно хорош для тебя.

— Это не так!

— Я знаю. Но он этого не знает. И ты тоже.

Они стояли под дубом, и ветер трепал их волосы. Где-то в лесу кричала птица. Хогвартс возвышался вдалеке — огромный, древний, полный секретов.

— Что мне делать? — спросила Гермиона. Этот вопрос она задавала себе каждую ночь. И каждую ночь не находила ответа.

— Я не знаю, — сказала Джинни. — Но ты должна решить. Либо ты с Роном — полностью, по-настоящему. Либо ты уходишь. Но не держи его в подвешенном состоянии. Он заслуживает большего.

— Я знаю.

Джинни взяла её за руку.

— Я на твоей стороне, — сказала она. — Что бы ты ни решила. Ты моя подруга, Гермиона. Но Рон — мой брат. И если ты сделаешь ему больно...

— Я знаю, — повторила Гермиона.

— Тогда просто... будь осторожна. И с ним, и с собой. И с Малфоем.

Гермиона кивнула.

Они пошли обратно к замку. И всю дорогу Гермиона думала о том, что «будь осторожна» — это самый бесполезный совет в её положении. Потому что она уже была не осторожна.

Она уже упала.

***

В конце апреля Пэнси Паркинсон пришла к Драко в библиотеку.

Было около полуночи. Гермиона ещё не появилась, и Драко сидел один, перелистывая книгу, которую не читал. Когда дверь открылась, он поднял голову, ожидая увидеть её, — и увидел Пэнси.

— Ты? — удивился он.

— Я, — сказала Пэнси, усаживаясь на стул напротив. — Решила проверить твоё логово.

— Это библиотека, а не логово.

— Для тебя — логово. Ты проводишь здесь больше времени, чем в спальне.

Он отложил книгу.

— Зачем ты пришла?

— Поговорить. — Пэнси достала из кармана мантии пачку магловских сигарет — Драко не знал, где она их брала, — и закурила, щёлкнув зажигалкой. — Ты знаешь, что о вас уже судачат?

— О ком — о нас?

— О тебе и Грейнджер.

Драко напрягся.

— Что именно судачат?

— Что вы сидите вместе на зельях. Что ты смотришь на неё. Что она смотрит на тебя. Что вы оба торчите в библиотеке по ночам. — Она выпустила струйку дыма. — Пока только шёпотом, но слухи расходятся быстро. Скоро узнает Уизли.

— Откуда ты знаешь?

— Я слизеринка, Драко. Слышать слухи — наша специализация.

Он замолчал. Слухи. Он знал, что это случится рано или поздно. Нельзя было вечно прятаться в библиотеке, делая вид, что они невидимы.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

— Я хочу, чтобы ты понял, во что ввязываешься. — Пэнси подалась вперёд. — Если это выплывет наружу, тебя уничтожат. Не её — она героиня. Тебя. Бывший Пожиратель и подружка Поттера — это скандал, который «Пророк» будет смаковать неделями. Ты потеряешь всё, чего добился. Амнистию. Репутацию. Будущее.

— Ты думаешь, я этого не знаю?

— Я думаю, что ты знаешь, но тебе плевать.

Он не ответил. Потому что она была права. Ему было плевать. На репутацию. На будущее. На всё.

— Ты любишь её? — спросила Пэнси в лоб.

Вопрос ударил его под дых. Он не ожидал такой прямоты. Даже от Пэнси.

— Я не...

— Драко. Я знаю тебя с одиннадцати лет. Я видела, как ты строишь из себя принца. Я видела, как ты ломаешься. Я видела, как ты плакал, когда твой отец попал в Азкабан. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. — Она затушила сигарету о край стола, оставив чёрный след. — И я спрашиваю: ты любишь её?

Тишина. Свечи потрескивали. Где-то далеко ухнула сова.

— Да, — сказал Драко. Одно слово. Короткое, как выдох. Как признание, которое он даже себе боялся сделать.

Пэнси закрыла глаза. Открыла.

— Тогда ты в дерьме.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что она, скорее всего, не выберет тебя?

— Понимаю.

— И ты всё равно...

— Да.

Пэнси покачала головой.

— Ты идиот. Самый большой идиот из всех, кого я знаю.

— Спасибо.

— Но я тебя понимаю. — Она встала. — Я тоже когда-то... впрочем, неважно. Просто будь осторожен, ладно? Ты мой единственный друг. Я не хочу тебя потерять.

Она пошла к выходу. У двери обернулась.

— И ещё, Драко. Если ты собираешься разбить себе сердце, сделай это красиво. Не как в прошлый раз.

— В прошлый раз?

— На шестом курсе. Когда ты плакал в туалете, а Поттер чуть не убил тебя. — Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Не повторяй ошибок.

И ушла.

Драко остался один. Он смотрел на чёрный след от сигареты на столе и думал о том, что Пэнси права. Он идиот. Он в дерьме. И он не может ничего с этим сделать.

Потому что, когда через полчаса дверь открылась и вошла Гермиона — раскрасневшаяся с улицы, с капельками дождя на волосах, пахнущая корицей и весной, — он забыл обо всём.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил он.

И в этот момент ему было плевать на слухи, на репутацию, на будущее. Плевать на всё.

Она здесь. Она смотрит на него. Она улыбается.

И этого достаточно.

***

Апрель заканчивался, и вместе с ним заканчивался их проект по зельям.

Последнее занятие прошло в конце месяца. Эссенция гармонии была готова — идеального золотистого цвета, с лёгким ароматом лаванды и мёда. Слизнорт попробовал её, зажмурился от удовольствия и поставил высший балл.

— Превосходно, превосходно! — воскликнул он. — Грейнджер, Малфой, вы отлично сработались. Я всегда знал, что межфакультетское сотрудничество — ключ к успеху!

Гермиона и Драко переглянулись. Она подавила улыбку. Он не подал виду, но в его глазах что-то блеснуло.

После урока они вышли в коридор вместе. Это было непривычно — обычно они расходились в разные стороны. Но сегодня...

— Хорошая работа, — сказала она.

— Ты тоже.

— Без тебя я бы не справилась.

— Я резал ингредиенты. Это не подвиг.

— Нет. Не подвиг. Просто... — Она замялась. — Просто я рада, что мы работали вместе.

Он посмотрел на неё. Серые глаза — в карие. Коридор был пуст, но где-то за углом слышались шаги.

— Я тоже, — сказал он.

И ушёл.

А Гермиона осталась стоять в коридоре, прижимая к груди учебник, и думала о том, что она только что сказала. И о том, что он сказал в ответ.

«Я тоже».

Это не было признанием в любви. Это не было даже намёком. Но для неё это значило больше, чем сотня слов.

***

Первая неделя мая выдалась тёплой и солнечной. Студенты выползли из замка, как сонные мухи, и оккупировали лужайки у озера. Восьмикурсники держались особняком — они были слишком взрослыми для игр и слишком травмированными для беззаботности.

В одну из таких ночей Гермиона пришла в библиотеку и увидела, что Драко стоит у окна. Не сидит за столом с книгой, а стоит, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на озеро.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Нет. Просто думаю.

— О чём?

Он обернулся. Его лицо было в тени, но она видела, что он колеблется.

— О том, что Пэнси сказала мне пару недель назад, — сказал он наконец.

— Что именно?

— Что слухи уже ходят. О нас.

Гермиона замерла. Она знала. Она тоже слышала — обрывки разговоров в коридорах, косые взгляды за завтраком. Никто не говорил в лицо, но шепотки ползли за ней по замку, как змеи.

— Я слышала, — сказала она.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что это неизбежно. Мы не можем вечно прятаться.

— Мы не прячемся.

— Нет? — Она подошла ближе. — А что мы тогда делаем?

Он посмотрел на неё. Ближе. Ещё ближе. Между ними было не больше фута.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, что мы делаем, Грейнджер. Я знаю только, что я не могу перестать приходить сюда. Что я жду тебя каждую ночь. Что когда тебя нет, я не могу сосредоточиться ни на чём. Что я...

Он осёкся. Слова повисли в воздухе, невысказанные, но такие громкие.

— Драко, — сказала она.

И он закрыл глаза. Потому что она назвала его по имени. Потому что её голос, произносящий его имя, был самым прекрасным звуком в мире. Потому что он боялся, что если откроет глаза, то увидит в её лице жалость или, хуже того, отвращение.

Но он открыл. И не увидел ни того, ни другого. Только растерянность. И тепло. И что-то ещё, чему он боялся дать имя.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она.

— Я тоже.

Они стояли у окна, глядя друг на друга, и между ними было расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. Одним шагом. Одним прикосновением.

Но никто не сделал этого шага.

Потому что где-то в замке был Рон. Где-то были слухи. Где-то была реальность, которая ждала своего часа.

— Мы не можем, — сказала она.

— Я знаю.

— Но я хочу.

Он замер. Она тоже замерла, как будто сама не ожидала от себя этих слов.

— Что ты хочешь? — спросил он, и его голос был ниже, чем обычно. Опаснее.

— Я хочу... — Она запнулась. — Я не знаю, как это назвать.

— Тогда не называй.

Он поднял руку — медленно, очень медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Его пальцы коснулись её щеки, легко, почти невесомо. Она задержала дыхание. Его ладонь была тёплой и чуть шершавой — от работы с ингредиентами, от ножа, которым он резал корни.

— Драко, — снова прошептала она. И в этом шёпоте было всё: страх, желание, мольба, надежда.

— Я знаю, — сказал он. — Я тоже.

Он убрал руку. Отступил на шаг.

— Но не сегодня. Не так. Ты не готова.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я вижу. Ты всё ещё думаешь о нём. Ты всё ещё боишься.

Она не стала отрицать. Потому что он был прав.

— Иди, — сказал он. — Иди, пока я не передумал.

— А ты?

— Я останусь здесь. Мне нужно подумать.

Она кивнула. Пошла к двери. У порога обернулась.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что остановился.

Он усмехнулся — невесело, криво.

— Не благодари. Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради себя.

— Почему?

— Потому что если я позволю себе большее, я уже не смогу остановиться.

Она смотрела на него ещё секунду. Потом вышла.

И всю дорогу до гриффиндорской башни она чувствовала тепло его ладони на своей щеке.