Глава 8: Глава 7: Я совру, что тоже

Ей похуй! Мне тоже!

Трахалась с другими? Я совру что тоже!

***

Часть I. Лондон, два года спустя

Лондон встретил её дождём.

Гермиона стояла у окна своей квартиры и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки. Серая морось, типичная для британского лета, которое в этом году забыло наступить. Июль, а на улице — будто октябрь. Она куталась в старый свитер Рона и думала о том, что погода идеально соответствует её настроению.

Два года.

Два года прошло с тех пор, как она покинула Хогвартс. Два года работы в Министерстве, в Отделе регулирования магических существ. Два года попыток построить нормальную жизнь. Два года тихого, незаметного умирания.

Квартира, которую они снимали с Джинни, была маленькой, но уютной — три комнаты, крошечная кухня, вид на магловский парк. Джинни сейчас была на тренировке — она играла за «Холихедские Гарпии» и пропадала на стадионе сутками. Гарри мотался между Лондоном и Норой, работая в Аврорате. Рон... Рон был рядом. Всегда рядом. Слишком рядом.

Она отвернулась от окна и посмотрела на свою левую руку. Кольцо — простое, серебряное, с маленьким бриллиантом — поблёскивало на безымянном пальце. Он сделал предложение в прошлом месяце. Не в ресторане, не на Эйфелевой башне — просто утром, на кухне, когда она пила кофе и читала «Пророк». Он встал на одно колено прямо в пижаме, с взъерошенными волосами и сонными глазами, и сказал: «Выходи за меня».

Она сказала «да».

Потому что это было правильно. Потому что он ждал два года. Потому что он был хорошим, любящим, преданным. Потому что все ждали этого — Молли, Артур, Гарри, весь чёртов магический мир. Потому что она не могла больше ждать того, кто никогда не придёт.

Она не видела Драко с выпускного.

Два года. Семьсот тридцать дней. Она считала — не специально, это просто происходило само собой. Иногда она видела его имя в газетах — краткие заметки о лаборатории, где он работал, о благотворительном фонде, который он основал. Никаких скандалов. Никаких интервью. Тихая, незаметная жизнь.

Она не искала его. Не писала. Не пыталась найти. Но каждый раз, когда она просыпалась в три часа ночи от кошмара — а кошмары всё ещё приходили, — она вспоминала библиотеку. Стол у окна. Серые глаза. Запах мяты.

Рон сворачивался рядом и продолжал спать. Он не просыпался от её кошмаров. Не знал, что ей снится. Не спрашивал. И она была благодарна ему за это молчание — и ненавидела его за него же.

***

Часть II. Он

Драко Малфой жил в магловском районе Лондона, в небольшой квартире над книжным магазином.

Это был осознанный выбор — уехать подальше от Косого переулка, от магического мира, от косых взглядов и шёпота за спиной. Маглы не знали, кто он. Маглам было всё равно. Они не видели Метку на его предплечье — он носил рубашки с длинным рукавом даже в жару. Они не читали «Пророк». Они не помнили войну.

Он работал в аптеке — самой обычной, магловской, где продавались лекарства от кашля и витамины. Диплом Хогвартса здесь ничего не значил, пришлось учиться заново. Но ему нравилось. Нравилось раскладывать таблетки по баночкам. Нравилось чувствовать себя полезным. Нравилось, что никто не шарахается от него в коридоре.

Квартира была маленькой, почти спартанской — минимум мебели, минимум вещей. Он до сих пор не разрешал себе жить по-настоящему. Словно ждал чего-то. Или кого-то.

Он знал, что она помолвлена.

Прочитал в «Пророке». Заметка на третьей полосе: «Героиня войны выходит замуж». Фотография — она и Уизли, она улыбается, он обнимает её за плечи. Драко смотрел на эту фотографию час. Может, два. А потом аккуратно сложил газету и убрал в ящик стола, где уже лежали другие вырезки. Он не знал, зачем их хранил. Мазохизм? Сентиментальность? Или надежда, что когда-нибудь он сможет смотреть на её лицо без боли?

Пэнси говорила: «Забудь её». Пэнси говорила: «Найди кого-нибудь». Пэнси говорила много вещей, и все они были правильными. Но он не мог. Потому что каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел её. Каждый раз, когда он чувствовал запах корицы — проклятая корица, она повсюду, — его сердце сжималось. Каждый раз, когда он просыпался в три часа ночи, он думал: «Интересно, она тоже не спит?»

Два года. Семьсот тридцать дней. Он не видел её ни разу.

Но сегодня всё изменилось.

***

Часть III. Встреча

Это был обычный вторник. Серый, дождливый, ничем не примечательный.

Гермиона вышла из Министерства пораньше — нужно было купить туфли к свадьбе. Свадьба через два месяца, а у неё до сих пор не было даже платья. Молли волновалась. Рон смеялся: «Ты можешь пойти в джинсах, мне всё равно». Но Гермиона знала: это не просто свадьба. Это событие. Герои войны женятся — «Пророк» уже заказал статью. И она должна выглядеть идеально. Как всегда.

Она шла по магловскому Лондону, вдоль книжных магазинов и кафе, и думала о том, что ей нужны белые туфли. Или кремовые. Или, может, серебряные — под цвет кольца. Она так погрузилась в мысли, что не заметила, как начался дождь. Мелкий, противный, он застал её врасплох.

— Чёрт, — пробормотала она, прикрывая голову сумкой и оглядываясь в поисках укрытия.

— Грейнджер?

Она замерла.

Этот голос. Она узнала бы его из тысячи. Из миллиона. Он проник в неё, как вирус, и остался там навсегда. Она медленно повернулась. Драко стоял в дверях книжного магазина. Того самого, над которым жил. Он держал в руках чёрный зонт, но не раскрыл его. Просто смотрел на неё — так, будто увидел призрак.

— Малфой, — выдохнула она.

Он не изменился. Разве что похудел ещё немного, и тени под глазами стали глубже. И волосы чуть длиннее. Но это был он — тот самый Драко, которого она помнила каждую ночь. Каждый день. Каждую минуту этих двух лет.

— Ты мокрая, — сказал он.

— Дождь.

— Я заметил.

Пауза. Прохожие обходили их, ворча на двух идиотов, застывших посреди тротуара. Дождь усилился.

— Зайди, — сказал он. — Там, наверху, моя квартира. Я дам тебе полотенце.

Она должна была отказаться. Должна была сказать: «Нет, спасибо, я пойду». Должна была вспомнить, что она помолвлена. Что у неё кольцо на пальце. Что через два месяца она станет миссис Уизли.

Но она сказала:

— Хорошо.

***

Квартира была маленькой, но чистой. Книжные полки до потолка. Старый кожаный диван. Проектор — магловский, для плёнок, — стоял на журнальном столике. Никаких фотографий. Никаких семейных портретов. Как будто он стёр своё прошлое подчистую.

— Полотенце в ванной, — сказал он, кивнув на дверь. — Я пока поставлю чайник.

Она вытерла волосы, посмотрела на себя в зеркало. Глаза испуганные. Щёки раскраснелись от дождя и ветра. Кольцо на пальце блестело, напоминая: ты невеста. Ты любишь Рона. Ты не должна быть здесь. Она вышла из ванной и села на край дивана.

— Ты живёшь здесь? — спросила она, оглядываясь.

— Да. Уже год.

— Уютно.

— Минималистично. — Он принёс две кружки. Чай без сахара — она заметила, что он помнил. — Ты как?

— Хорошо. — Она взяла кружку, сделала глоток. Чай обжёг язык, но она почти не почувствовала. — Работаю в Министерстве. Отдел по делам магических существ. Продвигаю права эльфов.

— Всё ещё спасаешь мир?

— Пытаюсь.

Пауза. Дождь барабанил по подоконнику. Тикали часы на стене — магловские, с кукушкой.

— Я слышал, ты выходишь замуж, — сказал он.

Она посмотрела на кольцо.

— Да.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Ещё пауза. Ещё громче тишина.

— Ты счастлива? — спросил он.

Она подняла глаза. В его взгляде не было ни насмешки, ни вызова — только вопрос. Только то, что он не мог не задать.

— Я... да. Конечно.

— Ты врёшь.

— Малфой...

— Ты всегда называешь меня «Малфой», когда врёшь, — сказал он. — Когда ты честна, ты называешь меня Драко.

Она замолчала. Потому что он был прав. Потому что она действительно врала. Потому что она не была счастлива — не так, как должна была. Она была... нормально. Приемлемо. В порядке.

Но не счастлива.

— Зачем ты здесь? — спросил он.

— Дождь.

— Нет. Зачем ты здесь, в моей квартире? Зачем ты вообще со мной говоришь?

— Я не знаю.

— Врёшь.

— Да. Вру. — Она поставила кружку на стол. Руки дрожали. — Я вру тебе, я вру Рону, я вру себе. Я вру каждый день, каждую минуту, и я устала. Я так устала, Драко.

Он замер. Она назвала его по имени. Впервые за два года.

— Я не могу без тебя, — сказала она. — Я пыталась. Я правда пыталась. Я строила жизнь, я работала, я говорила себе, что это пройдёт. Но каждую ночь я просыпаюсь и думаю о тебе. Каждый раз, когда он касается меня, я думаю о тебе. Каждый раз, когда я вижу корицу в магазине, я думаю о тебе.

Она говорила и говорила — слова, которые копились два года, выплёскивались наружу, как вода из прорванной плотины.

— Я не должна была говорить «да». Я не должна была принимать предложение. Я не должна была уходить с того балкона. Но я испугалась. Я всегда боюсь. Я всю жизнь боюсь сделать неправильный выбор, и поэтому не делаю никакого.

Она закрыла лицо руками. Плечи дрожали. Она не плакала — просто сидела и дышала, пытаясь унять сердце, которое колотилось где-то в горле.

А потом он подошёл. Опустился перед ней на колени. Взял её руки в свои.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Она подняла глаза. Он был близко — слишком близко. Она видела каждую ресницу, каждую морщинку, каждую тень на его лице.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я любил тебя тогда, в Хогвартсе, и я люблю тебя сейчас. Я не переставал. Я пробовал — не получилось. Ты — единственное, что имеет значение.

Она смотрела на него — и мир вокруг исчез. Не было больше Рона, свадьбы, Министерства, «правильно» и «неправильно». Был только он. Только его глаза. Только его руки, сжимавшие её ладони.

— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже люблю тебя.

И тогда он поцеловал её.

***

Часть IV. Секс

Это не было похоже на их первый поцелуй в библиотеке — голодный, отчаянный, на грани боли. Это было другое. Медленное. Глубокое. Как будто они оба понимали, что это — их единственная ночь. Что завтра она вернётся к Рону. Что через два месяца она выйдет замуж. Что у них нет будущего. Есть только настоящее. Только здесь и сейчас.

Он целовал её, и его руки скользили по её плечам, стягивая мокрый пиджак. Пиджак упал на пол. Он отстранился на секунду, чтобы посмотреть на неё — мокрую, взъерошенную, с припухшими от поцелуев губами, — и она увидела в его глазах то, чего не видела никогда: благоговение.

— Ты прекрасна, — сказал он. И это прозвучало не как комплимент. Как факт. Как истина, которую он знал всегда.

— Ты тоже, — ответила она.

Он усмехнулся:

— Я не прекрасен. Я — бывший Пожиратель с тараканами в голове.

— Значит, мы оба с тараканами.

Он поцеловал её в лоб. В нос. В губы — нежно, едва касаясь. Она запустила пальцы в его волосы — мягкие, светлые, чуть длиннее, чем раньше. Она помнила их текстуру. Помнила, как они пахнут — мятой и чем-то ещё.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Я хочу тебя с той ночи в библиотеке. Может быть, раньше. Может быть, всегда.

Он закрыл глаза. Открыл.

— Ты не обязана.

— Я знаю.

Она сама расстегнула его рубашку — медленно, пуговицу за пуговицей. Под тканью оказалась бледная кожа, старые шрамы, Метка на предплечье. Метка была тёмной, почти чёрной — мёртвая магия, которая больше не жгла, но и не исчезала. Она провела по ней пальцами. Он вздрогнул, но не отдёрнул руку.

— Я не боюсь, — сказала она.

— А должна бы.

— Нет. — Она наклонилась и поцеловала Метку. — Это часть тебя. А я люблю тебя. Всего.

Он издал звук — что-то среднее между стоном и всхлипом. А потом подхватил её на руки и понёс в спальню.

***

Спальня была такой же спартанской, как и всё в этой квартире. Узкая кровать, белые простыни, лампа на тумбочке. Дождь барабанил по окну, заливая стекло водой. Света было мало — только серая муть с улицы и жёлтый огонёк лампы.

Он опустил её на кровать. Раздевал медленно, словно боялся спугнуть. Сначала блузка — пуговицы поддавались одна за другой. Потом юбка. Потом бельё. Она лежала перед ним обнажённая, и ей не было стыдно. Она думала, что будет стыдно. Думала, что зажмётся, как тогда с Роном. Но с Драко всё было иначе. С ним она чувствовала себя... собой.

Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Провёл рукой по её плечу, по ключице, по животу. Его пальцы дрожали.

— Я ждал этого два года, — сказал он. — Я представлял это тысячу раз. Но реальность... — Он покачал головой. — Реальность лучше.

Он разделся сам — быстро, без рисовки. И вот они лежали рядом, кожа к коже, и это было так правильно, так естественно, что у неё защипало в глазах.

— Не плачь, — прошептал он.

— Я не плачу. Это... просто...

— Я знаю.

Он целовал её — везде. Плечи, шею, грудь, живот. Его губы были мягкими, тёплыми, и каждое прикосновение отзывалось в ней волной жара. Она выгибалась ему навстречу, её пальцы сжимали простыни, её дыхание становилось громче и чаще.

Когда он наконец вошёл в неё, она вскрикнула — не от боли, от полноты. От того, что это наконец случилось. От того, что он был здесь, с ней, настоящий, живой, её. Их ритм сначала был медленным, осторожным — они изучали друг друга, подстраивались. А потом стал быстрее, глубже, отчаяннее. Они двигались вместе, как одно целое, и каждый стон, каждый вздох, каждое прикосновение были признанием — в любви, в боли, в невозможности быть вместе.

Она кончила первой — тёмная, горячая волна накрыла её с головой, и она выкрикнула его имя, впиваясь ногтями в его спину. Он — через несколько секунд, уткнувшись лицом в её шею, шепча что-то бессвязное — то ли «люблю», то ли «прости», то ли просто её имя.

Потом они лежали в тишине. Дождь за окном стих. Свет лампы мерцал. Её голова на его плече, его рука на её талии. Идеальный момент. Украденный у судьбы.

— Это неправильно? — спросила она едва слышно.

Он помолчал.

— Это единственное, что было правильно.

Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза — одна-единственная.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты не скажешь это в ответ?

— Я уже сказал. Тысячу раз. Просто не вслух. — Он повернулся к ней. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Я любил тебя, когда ты была всезнайкой с учебником в руках. Я любил тебя, когда ты кричала на полу моего дома. Я любил тебя, когда ты целовала меня в библиотеке. Я буду любить тебя, когда ты выйдешь замуж за другого. Я буду любить тебя до конца своих дней, и после, и всегда.

Она смотрела на него — и знала, что он говорит правду. Знала, что эта любовь — самая настоящая вещь в её жизни. И знала, что она всё равно уйдёт.

— Мне нужно идти, — сказала она.

— Я знаю.

Она встала. Оделась — медленно, механически. Он не пытался её остановить. Просто лежал и смотрел, как она собирает себя по кускам — блузка, юбка, пиджак, кольцо на палец.

У двери она остановилась.

— Я выхожу замуж через два месяца.

— Я знаю.

— Я не могу... я не могу это отменить. Там слишком много всего. Семьи, ожидания, обязательства. Я не могу разрушить всё.

— Я знаю, — повторил он. — Я и не прошу.

— Тогда что ты делаешь?

— Я жду. — Он сел на кровати, глядя на неё. — Я ждал два года. Я подожду ещё. Если ты когда-нибудь решишь, что готова выбрать себя, а не других, — я буду здесь.

Она посмотрела на него в последний раз. На его бледное лицо, на его серые глаза, на его руки, которые всё ещё помнили её тело. А потом открыла дверь и вышла.

Дождь кончился. Лондон блестел в огнях фонарей. Она шла по мокрой мостовой, не чувствуя холода, не замечая прохожих. Дома её ждал Рон — она знала, что он будет волноваться. Она войдёт, поцелует его в щёку и скажет: «Задержалась на работе».

И он поверит. Потому что хочет верить.

А в квартире над книжным магазином Драко Малфой стоял у окна и смотрел ей вслед. Он знал, что она не обернётся. Знал, что она выйдет замуж. Знал, что эта ночь ничего не изменила. Но ему было всё равно.

Потому что эта ночь была. И этого никто не отнимет.