Глава 3: Глава 2: Привычка

Трахалась с другими? Я трахался больше!

Январь пришёл в Хогвартс вместе с метелями. За одну ночь замок укутало снегом — толстым, тяжёлым, каким бывает только шотландский снег в середине зимы. К утру сугробы лежали вровень с подоконниками первого этажа, а Чёрное озеро замёрзло так крепко, что Хагрид всерьёз предлагал устроить на нём квиддичный матч. Макгонагалл запретила. Слишком тонкий лёд, слишком много дураков, слишком свежа память о войне, чтобы рисковать жизнями ради забавы.

Гермиона смотрела на озеро из окна библиотеки и думала о том, что лёд — отличная метафора. Внешне всё было спокойно. Замёрзло. Красиво. Но под ледяной коркой, в тёмной воде, всё ещё что-то жило. Что-то шевелилось.

Вот уже полтора месяца она приходила сюда каждую ночь. Не по расписанию — расписания не было. Просто в какой-то момент она перестала пытаться уснуть. Просыпалась в три, лежала полчаса, глядя в потолок, а потом одевалась и шла. Библиотека. Стол у камина. Книга, которую она не читала. И он — в двадцати футах, за столом у окна.

Это стало привычкой. И привычка пугала её больше, чем кошмары.

Кошмары были понятны. Кошмары можно было объяснить: посттравматический синдром, отсроченная реакция, так это называлось в магловских книгах по психологии, которые она заказала по почте. Но как объяснить то, что она ждёт трёх часов ночи? То, что она наносит на губы бальзам перед выходом? То, что она думает о том, какого цвета на нём сегодня рубашка?

Она не могла это объяснить. Поэтому она просто делала вид, что ничего не происходит.

Ничего. Не происходит.

***

Драко сидел за своим столом и смотрел на неё.

Это стало его ритуалом — не просто приходить в библиотеку, а приходить

к ней.

Да, она сидела в другом конце зала. Да, они почти не разговаривали. Но он приходил не ради книг. Он приходил ради неё — и ненавидел себя за это.

Сегодня она была в тёмно-синем свитере, который делал её глаза почти серыми. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на лицо, когда она наклонялась над книгой. Она кусала губу — привычка, которую он заметил ещё на пятом курсе, когда она решала задачи на зельях. Тогда его это раздражало. Теперь — завораживало.

«Прекрати на неё смотреть», — приказал он себе.

Он перевёл взгляд на книгу. «История магии», том четвёртый. Глава о Великаньих войнах. Он прочитал три страницы и не запомнил ни слова. Потому что она только что поправила волосы — этот жест, когда она заправляет прядь за ухо, обнажая шею, и он заметил тонкую голубую жилку под кожей...

«Прекрати. На неё. Смотреть».

Он смотрел.

Прошло полтора месяца с той ночи, когда она впервые вошла в библиотеку. Полтора месяца — сорок шесть ночей, он считал, — и за это время он узнал о ней больше, чем за семь лет учёбы. Он знал, что она пьёт чай без сахара, но с щепоткой корицы — она приносила её с собой в маленькой баночке. Он знал, что она левша, но пишет правой — её переучили в детстве, она упомянула это как-то в разговоре, кажется, с Уизли, а он запомнил. Он знал её запах: корица, старая бумага и что-то ещё, цветочное — может быть, духи, а может, просто шампунь.

Он знал, что она вздрагивает во сне.

Однажды, в декабре, она задремала прямо за столом. Он увидел это не сразу — она сидела, опустив голову на скрещенные руки, и сначала он подумал, что она просто задумалась. Но потом услышал её дыхание — ровное, глубокое. Она спала. И во сне она вздрагивала — мелко, часто, как будто её било током. Ему хотелось разбудить её. Хотелось коснуться плеча, сказать: «Грейнджер, проснись, это просто сон». Но он не имел права. Поэтому он просто сидел и смотрел, как она вздрагивает во сне. И ненавидел себя за то, что один из её кошмаров — это он.

***

К середине января их молчаливое перемирие стало чем-то большим.

Это случилось не в один день — такие вещи не случаются вдруг. Скорее, это было похоже на то, как тает лёд: сначала трещина, потом капля, потом целая лужа, и вот ты уже не помнишь, когда всё изменилось.

Они начали разговаривать.

Нет, это были не задушевные беседы. Никаких «расскажи мне о своих чувствах». Короткие, рваные диалоги — обрывки фраз, которые они бросали друг другу через весь зал. Иногда это было почти враждебно — старая привычка, от которой трудно избавиться. Иногда — почти дружелюбно.

— Ты в курсе, что Макгонагалл перенесла крайний срок эссе по трансфигурации? — спросила она однажды, не поднимая головы от книги.

— Я в курсе, что мне плевать на крайний срок.

— Оно на следующей неделе.

— Я сказал — плевать.

— Ну и проваливай тогда. Мне-то что.

Она сказала это резко, но без злобы. И он услышал в её голосе то, чего не было раньше: заботу. Не о нём — о его оценках. О его будущем. Как будто ей было не всё равно.

Он сдал эссе вовремя. Не потому что она сказала. Просто потому что...

«Просто потому что», — повторил он про себя и отложил книгу.

— Грейнджер.

Она подняла голову.

— Почему ты сидишь в другом конце зала?

Она моргнула. Вопрос застал её врасплох.

— Потому что... я всегда здесь сижу.

— Это не ответ.

— А какой ответ тебе нужен?

Он не знал, какой ответ ему нужен. Он вообще не знал, зачем это спросил. Но теперь вопрос повис между ними, и она смотрела на него, ожидая продолжения.

— Никакой, — сказал он наконец. — Забудь.

Но она не забыла. И он не забыл. И в ту ночь, когда она уходила, она на секунду задержалась у его стола — просто прошла мимо, но ближе, чем обычно. На расстоянии вытянутой руки.

Он чувствовал запах корицы ещё час после того, как дверь за ней закрылась.

***

В конце января Драко заметил, что с Гермионой что-то не так.

Она пришла позже обычного — почти в четыре. Глаза красные, волосы в беспорядке, не то что обычно, а по-настоящему — как будто она даже не пыталась привести себя в порядок. Она села за свой стол, открыла книгу и замерла.

Он ждал. Ждал, пока она что-нибудь скажет — хоть что-нибудь, хоть колкость, хоть вопрос про домашнее задание. Но она молчала. И это молчание было громче любого крика.

— Грейнджер, — позвал он.

Она не ответила.

— Грейнджер, — повторил он громче.

Она подняла голову. И в её глазах было то, что он видел в зеркале каждое утро. Пустота. Смесь усталости, вины и чего-то ещё, чему он не знал названия.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты врёшь.

— А ты нет?

Он не ответил. Потому что она была права. Они оба врали. Каждую ночь. Делали вид, что они просто два студента, которые не могут уснуть. Что между ними ничего нет. Что они не думают друг о друге.

Но Драко думал. Постоянно. И сейчас, глядя на её заплаканное лицо, он чувствовал, как что-то внутри него ломается.

— Иди сюда, — сказал он.

Она нахмурилась.

— Что?

— Иди. Сюда. — Он указал на стул напротив себя.

— Зачем?

— Потому что я не могу орать через весь зал. Это унизительно.

Она колебалась. Он видел, как она борется с собой — та же борьба, что и у него каждую ночь. «Не подходи. Не смотри. Не говори. Это неправильно. Это опасно. Это...»

Она встала. Взяла свою книгу. Подошла к его столу и села напротив.

Он впервые видел её так близко с начала учебного года. Видел морщинку между бровями — след постоянного напряжения. Видел веснушки на носу — они почти исчезли за зиму, но при свете свечей были заметны. Видел, как бьётся жилка на её шее — слишком быстро, слишком нервно.

Она смотрела на него в упор, и он понял, что тоже нервничает. Его ладони вспотели. Сердце колотилось где-то в горле. Он надеялся, что она не замечает.

— Итак? — спросила она. — Я здесь. Что дальше?

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Почему ты плакала.

Она усмехнулась — не весело, горько.

— С каких пор тебя это волнует, Малфой?

— С никаких. Просто... — он осёкся. — Просто если ты будешь сидеть с таким лицом, я не смогу сосредоточиться на книге.

— Ах, вот в чём дело. Твоя концентрация.

— Именно.

Она покачала головой, но уголки губ дрогнули. Почти улыбка. Почти.

— Это из-за Рона, — сказала она тихо.

Внутри у Драко всё оборвалось. Он ждал этого. Ждал и боялся. Потому что каждый раз, когда она упоминала Уизли, реальность врывалась в их маленький мирок и напоминала: она не твоя. Она никогда не будет твоей. Ты — никто.

— Что он сделал? — спросил Драко, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ничего. В том-то и дело. — Она откинулась на спинку стула. — Он ничего не делает. Он просто... он хороший. Он любит меня. А я...

Она не закончила фразу. Но Драко услышал то, что она не сказала. «А я не знаю, люблю ли его».

— Ты не обязана отвечать ему взаимностью, — сказал он.

— Обязана. После всего, что мы пережили. После того, как он... — Она осёклась. — Ты не понимаешь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь.

Она подняла на него глаза, и в них было столько боли, что у него перехватило дыхание.

— Тогда скажи мне, Малфой, что делать. Скажи мне, как перестать притворяться.

Он не ответил. Потому что ответа не было. Потому что он сам притворялся — каждую минуту, каждый день, каждую ночь. Притворялся, что ему всё равно. Притворялся, что он не думает о ней. Притворялся, что он способен дышать, когда она сидит так близко и смотрит на него своими огромными глазами, полными слёз.

— Я не знаю, — сказал он честно.

Она кивнула, как будто это был правильный ответ. И вдруг — он не понял, как это случилось, — она положила руку на стол, и её пальцы оказались в паре дюймов от его.

Он смотрел на её руку и думал о том, что если он сейчас пошевелится, то коснётся её. Случайно. Или не случайно. И тогда всё изменится.

Он не пошевелился. Она тоже.

Они сидели так — молча, не двигаясь, — пока первые солнечные лучи не пробились сквозь окна. И только тогда она убрала руку.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не сказал «всё будет хорошо».

Он кивнул. Она встала и ушла.

А Драко ещё долго сидел, глядя на пустой стул напротив, и думал о том, что только что произошло. Или не произошло. Или произошло, но он не готов признать это даже себе.

***

Февраль начался с метели, которая замела все дороги к Хогвартсу на три дня. Занятия отменили — ученики радовались, как дети, кидались снежками и строили снежные крепости во внутреннем дворе. Восьмикурсники вели себя сдержаннее. Они слишком рано повзрослели, чтобы радоваться снегу.

Гермиона сидела в библиотеке и смотрела на огонь в камине. Рядом с ней, на соседнем стуле, лежала книга — «Психология травмы», магловское издание в мягкой обложке, которую она прятала от посторонних глаз. Она прочитала половину и поняла о себе больше, чем за последние полгода.

«Травматическая связь — это эмоциональная привязанность, возникающая между жертвой и свидетелем травмирующего события, особенно если свидетель также испытывает чувство вины или беспомощности».

Она захлопнула книгу. Травматическая связь. Вот как это называлось. Вот почему её тянуло к человеку, которого она должна была ненавидеть.

Она не должна была его ненавидеть. Она знала это уже пару месяцев — может, дольше. Ненависть — слишком простое чувство, чтобы описать то, что между ними происходило. Ненависть была понятна. Ненависть имела смысл. Но то, что она чувствовала сейчас, смысла не имело.

Она смотрела на пустой стул напротив и понимала, что ждёт его. Что она привыкла к его присутствию. Что без него библиотека кажется слишком большой, слишком пустой, слишком холодной.

«Травматическая связь», — повторила она про себя.

Но это было не всё. Было что-то ещё. Что-то, от чего её сердце билось быстрее, когда он входил в дверь. И она не знала, что с этим делать.

***

Драко стоял у входа в библиотеку и не решался войти.

Она была там — он знал это. Знал её расписание, её привычки, её график дежурств. Знал, что по вторникам она приходит в одиннадцать и сидит до пяти. Знал, что сегодня вторник.

Но он не мог заставить себя открыть дверь. Потому что вчера, когда она сидела напротив него, а её пальцы лежали в двух дюймах от его руки, он почувствовал то, что не должен был чувствовать. Желание. Настоящее, физическое желание коснуться её, взять за руку, притянуть к себе...

«Ты — Малфой. Она — Грейнджер. Ты стоял и смотрел, как её режут. Ты не имеешь права даже думать о ней».

Он прислонился лбом к холодной каменной стене. Закрыл глаза. Дыши. Просто дыши.

— Малфой?

Он открыл глаза. Пэнси Паркинсон стояла в коридоре, кутаясь в зелёный шарф. Она смотрела на него с тем самым выражением, которое он ненавидел — смесь жалости и подозрения.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— А ты?

— Я спросила первая.

— Я просто... — он кивнул на дверь библиотеки. — Занимаюсь.

— В четыре утра?

— У меня бессонница.

Пэнси подошла ближе. Она была одного с ним роста, и её тёмные глаза смотрели прямо в его — проницательные, умные, слишком много знающие.

— Ты ходишь сюда каждую ночь, — сказала она. — Я видела.

— Следишь за мной?

— Забочусь. Это разные вещи.

Драко хмыкнул. Забота. Как будто он заслуживал заботы.

— Там она? — спросила Пэнси, кивая на дверь. — Грейнджер?

Он не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов.

Пэнси вздохнула.

— Драко... — она редко называла его по имени. Только когда было серьёзно. — Ты понимаешь, что это самоубийство?

— Я ничего не делаю. Я просто сижу в библиотеке.

— Ты сидишь в библиотеке с ней. Каждую ночь.

— И что?

— И то, что если об этом узнают, тебя разорвут. Не её. Тебя. Потому что она героиня, а ты — бывший Пожиратель. И если кто-то решит, что ты... что у вас... — Она не закончила фразу.

— У нас ничего нет.

— Тогда почему ты не спишь в своей постели, а торчишь здесь?

Он не ответил.

Пэнси покачала головой.

— Ты идиот, Малфой. Всегда был идиотом, но сейчас — особенно.

— Спасибо за поддержку.

— Я серьёзно. — Она схватила его за руку — ту самую, с Меткой. — Ты мучаешь себя. Ты ходишь сюда, смотришь на неё, а потом возвращаешься и молчишь. Ты думаешь, я не вижу?

— Пэнси, не надо.

— Надо. Ты мой друг, Драко. Единственный, кто у меня остался. И я не хочу, чтобы ты разрушил себе жизнь из-за... — она замялась, — ...кого-то, кто никогда не будет твоей.

Он посмотрел на неё. На её лицо — острое, бледное, с тёмными кругами под глазами. Она тоже не спала. Тоже мучилась. Тоже потеряла всё.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что я — такой.

Она отпустила его руку.

— Ты не «такой», — сказала она тихо. — Ты просто сломанный. Как и все мы. Но это не значит, что надо добивать себя.

Она развернулась и ушла.

Драко остался один в коридоре. Он смотрел на дверь библиотеки и думал о том, что Пэнси права. Это самоубийство. Он разрушает себя, каждую ночь, просто сидя рядом с ней.

Но он не мог остановиться. Он толкнул дверь и вошёл.

Она сидела на своём обычном месте — но на этот раз не одна. Рядом с ней, на соседнем стуле, лежала книга. Магловская книга. «Психология травмы». Он прочитал название на обложке и что-то внутри него сжалось.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Он сел за свой стол. Достал книгу. Открыл. Но мысли были далеко.

«Психология травмы». Она читает о травме. О том, что с ней случилось. О том, что я видел».

Он закрыл книгу.

— Грейнджер.

Она подняла глаза.

— Что?

— Ничего.

— Ты уже второй раз за месяц зовёшь меня и говоришь «ничего».

— Значит, привыкай.

Она покачала головой, но он заметил — уголки губ дрогнули. Почти улыбка. Почти.

И он подумал, что если бы мог, он бы каждый день делал так, чтобы она улыбалась. По-настоящему.

***

В середине февраля Гермиона впервые за долгое время проснулась не от кошмара.

Она открыла глаза и увидела, что за окном светает. Часы показывали семь. Она проспала всю ночь. Всю ночь без снов, без криков, без дрожи. Впервые за почти год.

Она лежала и смотрела в потолок, и не могла понять, что изменилось. А потом поняла.

Вчера она не пошла в библиотеку. Вчера она легла спать раньше, потому что устала так, что не было сил даже читать. И она не видела его. Не сидела с ним в одной комнате. Не смотрела на его руки, переворачивающие страницы. Не слышала его дыхание.

И кошмары вернулись? Нет. Кошмаров не было.

Она не знала, что это значит. Но что-то в этом было. Что-то важное.

***

Драко стоял у камина в общей гостиной Слизерина и смотрел на огонь.

Пэнси сидела в кресле, поджав ноги, и читала какой-то роман. Они были одни — остатки их факультета уже разошлись по спальням.

— Ты опять ходил туда? — спросила она, не отрываясь от книги.

— Нет.

— Врёшь.

— Да.

Пэнси отложила книгу и посмотрела на него.

— Сколько это будет продолжаться?

— Что именно?

— Это, — она обвела рукой его фигуру. — Твоё самобичевание. Ты ходишь туда, смотришь на неё, возвращаешься и молчишь. Ты не спишь. Ты почти не ешь. Ты сохнешь по Грейнджер, как третьекурсница, а она даже не знает.

— Она знает.

Пэнси замерла.

— Что?

— Она знает. Не всё. Но... что-то знает.

— И?

— И ничего. Она с Уизли.

Пэнси откинулась на спинку кресла.

— Значит, ты влюблён в девушку, которая встречается с другим, и ты ходишь к ней каждую ночь, чтобы просто сидеть рядом. Малфой, это самая жалкая вещь, которую я когда-либо слышала.

— Спасибо, мне намного легче.

— Я серьёзно. Либо сделай что-нибудь, либо прекрати. Ты разрушаешь себя.

— Я не могу сделать «что-нибудь».

— Почему?

— Потому что... — он осёкся. Потому что я чудовище. Потому что я не достоин её. Потому что моя семья пытала её. Потому что я — Малфой. — Просто не могу.

Пэнси долго смотрела на него. Потом встала, подошла к камину и встала рядом.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — спросила она.

— В том, что я родился?

— Нет. Твоя проблема в том, что ты считаешь себя недостойным всего. Любви. Прощения. Счастья. Ты думаешь, что Метка на руке определяет тебя. Но это не так.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я тоже там была. Не с Меткой — но я была на той стороне. Я верила в то же, во что и ты. И если бы не ты, я бы, наверное, до сих пор верила. — Она положила руку ему на плечо. — Ты изменился, Драко. Ты изменился ещё тогда, до войны. Ты просто не хочешь этого замечать.

Он не ответил. Но её слова застряли в нём, как заноза.

Может быть, она была права. Может быть, он действительно изменился. Но легче от этого не становилось.

***

Конец февраля ознаменовался неожиданным событием: Слизнорт объявил о парном проекте по зельям.

— Работа в парах, — провозгласил он, поправляя бархатную шапочку, — способствует взаимопониманию между факультетами и, что более важно, экономит ингредиенты. Пары я назначу сам.

По классу пробежал ропот. Слизеринцы и гриффиндорцы переглядывались с плохо скрываемой враждебностью. Восьмой курс был слишком мал, чтобы разбиваться на факультеты, но старые привычки умирали долго.

— Грейнджер и Малфой, — объявил Слизнорт.

Класс замер.

Гермиона почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она не оборачивалась, но знала, что он сидит через два ряда позади неё. Знала, что все сейчас смотрят то на неё, то на него. Знала, что Рон сжал кулаки.

— Профессор, — подал голос Рон, — может, можно поменяться?

— Никаких замен, Уизли, — отмахнулся Слизнорт. — Это учебный проект, а не свидание. Садитесь по парам.

Гермиона собрала вещи и пересела за свободный стол в конце класса. Через минуту рядом с ней опустился Малфой. От него пахло мятой и чем-то ещё — тем же, что и в библиотеке. Запах, который она начала узнавать.

— Похоже, Слизнорт решил устроить социальный эксперимент, — пробормотал он, доставая учебник.

— Похоже на то.

— Ты как, не против?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, Грейнджер.

Она посмотрела на него. Серые глаза. Тёмные круги. Морщинка между бровей.

— Тогда я не против, — сказала она.

Он кивнул.

— Тогда начнём.

***

Проект был на месяц. Им нужно было сварить сложное зелье — что-то среднее между Оборотным и Умиротворяющим, которое Слизнорт изобрёл сам и назвал «Эссенция гармонии». Иронично.

Первая встреча состоялась в тот же вечер в кабинете зельеварения. Кроме них, в классе было ещё несколько пар, но Гермиона и Драко сели в самом дальнем углу, подальше от чужих ушей.

— Я буду резать ингредиенты, — сказал он, закатывая рукава. — Ты — варить.

— Почему это?

— Потому что у тебя лучше получается контролировать температуру. А у меня — работать ножом.

— Откуда ты знаешь?

— Я семь лет сидел с тобой на одном уроке. Я знаю, как ты варишь зелья.

Она хотела возразить, но не стала. Он был прав. У неё действительно лучше получалось контролировать процесс, а у него — подготавливать ингредиенты. Странно, что он это заметил.

Они работали в тишине. Он резал корень валерианы тонкими, ровными ломтиками. Она помешивала основу, следя за температурой. Их руки иногда почти соприкасались над котлом, и каждый раз по её коже пробегал электрический разряд.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Здесь холодно.

— Наложи согревающие чары.

— Я занята.

Он вздохнул, достал палочку и наложил чары на неё.

— Держи.

— Спасибо, — сказала она, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Их глаза встретились над котлом, и она вдруг поняла, что он стоит слишком близко. Что она может разглядеть крошечный шрам у него на подбородке. Что его дыхание — тёплое, с запахом мяты — касается её лица.

— Грейнджер, — сказал он тихо.

— Что?

— Помешивай. Зелье подгорает.

Она опустила глаза. Зелье действительно меняло цвет на тёмно-коричневый. Она быстро помешала его, возвращая нужный оттенок.

— Прости, — пробормотала она.

— Ничего.

Но когда она снова подняла глаза, он всё ещё смотрел на неё.

***

Март пришёл с дождями и первыми намёками на весну. Снег таял, обнажая пожухлую траву и прошлогодние листья. Воздух стал влажным и тёплым, и в замке запахло сыростью.

Их ночные встречи продолжались. Теперь к ним добавились и дневные — на проекте по зельям, где они работали бок о бок, иногда касаясь друг друга локтями или пальцами. Это были случайные прикосновения — по крайней мере, так казалось со стороны. Но Гермиона знала: ничего случайного в них не было.

В начале марта она поймала себя на том, что думает о нём днём. Не ночью, когда темнота стирает границы и всё кажется возможным. Днём. На уроке. За обедом. Рядом с Роном.

Рон. Он чувствовал, что что-то происходит. Она видела это по его глазам — растерянным, вопрошающим. Он стал чаще брать её за руку, обнимать, целовать в щёку — как будто пытался удержать, привязать к себе физически. И она отвечала. Улыбалась. Целовала в ответ. Говорила «я тебя люблю». И ненавидела себя за каждое слово.

Потому что с каждым днём эти слова значили всё меньше.

А слова, которые она не говорила — другому, — значили всё больше.

***

Однажды ночью, в середине марта, она пришла в библиотеку и не обнаружила его на обычном месте.

Сначала она подумала, что он просто опаздывает. Села за свой стол. Открыла книгу. Подождала пять минут. Десять. Полчаса.

Его не было.

Тревога — глупая, иррациональная тревога — сжала горло. Она поймала себя на том, что не может сосредоточиться на книге. Что она смотрит на дверь. Что она ждёт.

«Он не твой. Ты не должна о нём волноваться. У него могут быть свои дела. Может, он наконец-то спит».

Но она волновалась. И когда через час он всё ещё не появился, она сделала то, чего никогда не делала раньше: встала и пошла его искать.

Подземелья Слизерина были холодными и тёмными. Гермиона шла по коридору, освещая путь люмосом, и чувствовала себя преступницей. Если кто-то увидит её здесь — гриффиндорку, идущую к слизеринским спальням, — начнутся вопросы. Слухи. Сплетни.

Но она шла.

У входа в общую гостиную Слизерина она остановилась. Пароль. Она не знала пароль. Да и что бы она сказала? «Здравствуйте, я ищу Малфоя, потому что он не пришёл в библиотеку и я волнуюсь»?

— Грейнджер?

Она обернулась. Пэнси Паркинсон стояла в коридоре, держа в руке свечу.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Пэнси.

— Я... я искала...

— Малфоя. — Это не был вопрос.

Гермиона замялась.

— Да.

Пэнси долго смотрела на неё. Потом вздохнула.

— Он в больничном крыле.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Просто довёл себя до истощения. Не спал несколько суток. Свалился прямо на уроке.

Гермиона почувствовала, как сердце ухнуло вниз.

— Несколько суток?

— Да. Он иногда так делает. Говорит, что не может спать, и перестаёт пытаться. — Пэнси скрестила руки на груди. — Ты не знала?

— Нет. Он не говорил.

— Он вообще мало говорит. Особенно о себе. Особенно с тобой.

В её голосе не было враждебности. Только усталость.

— Я хочу его увидеть, — сказала Гермиона.

— Не думаю, что это хорошая идея. Он спит. Помфри дала ему зелье.

— Я просто... посижу рядом.

Пэнси смотрела на неё долго — может, целую минуту. Потом покачала головой.

— Ты тоже идиотка, Грейнджер. Вы оба идиоты.

— Знаю.

— Ладно. Иди. Но если кто-то спросит, я тебя не видела.

***

Больничное крыло было погружено в полумрак. Гермиона прошла между рядами пустых коек — сейчас здесь почти никого не было, только пара учеников с обычной простудой. Драко лежал в самом дальнем конце, у окна.

Она подошла и села на стул рядом с его кроватью.

Он спал. Впервые она видела его спящим — без напряжения, без привычной маски. Лицо расслабленное, почти детское. Ресницы — длинные, светлые — бросали тени на щёки. Одеяло сползло до пояса, обнажая худые плечи и ключицы. Он был слишком худым. Слишком бледным.

Она заметила шрам у него на боку — тонкий, белый, едва заметный. Ей захотелось коснуться его. Узнать, откуда он. Но она сдержалась.

«

Почему ты не сказал мне? Почему ты вообще ничего не говоришь?»

Она просидела так до самого утра. А перед рассветом, когда небо за окном начало светлеть, она наклонилась и тихо прошептала:

— Ты мне тоже нужен, Малфой. Просто... спи.

И ушла.

***

Драко проснулся в полдень. Голова была тяжёлой, как после удара — последствия зелья для сна. Он не помнил, как оказался в больничном крыле. Последнее, что он помнил — урок трансфигурации и то, как пол начал уходить из-под ног.

Он сел на кровати и увидел на тумбочке стакан воды и записку. Почерк был незнакомым — торопливым, с наклоном влево.

«

Не делай так больше. Пожалуйста»

.

Подписи не было. Но он знал, от кого она.

Он сложил записку и убрал под подушку.

— Идиоты, — пробормотал он в пустоту.

Но уголки губ дрогнули.