Глава 1: Новая глава

Здесь и сейчас

Яркий белый свет слепил глаза. Она зажмурилась на мгновение, заморгала, пытаясь привыкнуть, и попыталась поднести руку к глазам. Но не смогла.

Не смогла!

Она не могла пошевелить рукой...

Она не могла пошевелить рукой, потому что её связали.

Гермиона резко дернула головой — так резко, что хрустнула шея, и боль, острая и внезапная, ударила в затылок. Она дёрнулась всем телом, отчаянно, с животным ужасом пытаясь высвободить руки.

Бесполезно.

Она крепко привязана к высокому стулу, и узлы затянуты со знанием дела: чем сильнее она дергается, тем туже впивается веревка. Когда кожа начала гореть, Гермиона заставила себя расслабить руки и наконец осмотрелась.

Потребовалась секунда, чтобы понять, где она находится. Яркий свет лился из огромного окна в скошенной белой стене, а остальные три были отделаны деревянными панелями. Пол, которого касались её босые ноги, тоже был деревянным. Мельком она отметила, что по крайней мере она оказалась на солнечном чердаке, а не привязанной голой к стене в сыром тёмном подвале.

«Хотя это еще могут устроить», — шепнул внутри противный голос.

Гермионы поморщилась, с досадой тряхнула головой и вдруг замерла.

— Кажется, ты попала в весьма затруднительное положение, Гермиона, — тихо произнёс мужской голос.

Господи.

Это совсем... не смешно.

И все же.

Лучшего определения и не подобрать.

***

Забавно, правда?

Насколько мы зависим от своих чувств.

Лишишься одного — и всё идёт наперекосяк… чего-то не хватает, ты словно теряешь равновесие.

Возьмем, скажем, слух. Вам доводилось слышать подлинную тишину? Не ту, что царит в ленивый безмятежный полдень, когда ноги укутаны пледом, на коленях раскрыта книга, а за окном щебечут птицы. Нет. Я говорю об истинной тишине — той, в которой ты слышишь, как стучит твое сердце, и задумываешься: неужели оно всегда билось так громко?

Потому что мир вокруг будто замер в ожидании. И стоит издать лишь малейший звук — слишком громко прошуршать одеждой или чуть тверже опустить каблук, — ты с уверенностью знаешь: что-то сейчас... случится.

Ты вздрагиваешь. Это было оглушительно. Твои глаза лихорадочно скользят по сторонам, пытаясь возместить потерю слуха. Это чье-то дыхание? Или чей-то смех?

Если ты дома — всё просто. Включил свет, включил радио — и забыл. Но если ты на улице — начинаешь идти быстрее. Суёшь руку в сумку, нащупываешь телефон, и на душе слегка отпускает. Его тяжесть в руке успокаивает. Всего один звонок — и ты в безопасности. Один звонок — и на том конце провода полиция, мама, папа, старшая сестра.

Ты делаешь вдох, выдох и тихонько смеёшься про себя. Но тишина по-прежнему неестественна. В ней, поверх звона в ушах, биения сердца и стука каблуков, есть еще один звук.

Ты отмахиваешься.

Игнорируешь его. (Твой инстинкт кричит о том, чтобы бороться или бежать. Ты игнорируешь и его.)

Напрасно.

Инстинкты нельзя игнорировать. Никогда.

За 139 дней до...

В сообщении Гарри настойчиво просил включить новости. Гермиона устроилась рядом с Джинни на белом диване, проверила дату — да, точно. Прошло семь недель с тех пор, как погибла — была убита — исследователь Эвелин Боско.

— Для тех, кто всё это время пролежал в спячке, — начал уставшего вида детектив, бросив колючий взгляд на журналистку, — подтверждаем: мы имеем дело с серийным убийцей. Прямых улик крайне мало, однако есть определённая… — он выразительно приподнял брови, давая понять, что продолжит лишь когда журналистка замолчит. Та скривилась, но рта не открыла. — …определённая совокупность факторов, указывающая на одного исполнителя. Зверский, ритуальный характер убийств и феноменальная неуловимость преступника дали ему в сводках прозвище «Волдеморт».

— Ибо он, по всей видимости, одержим идеей избежать смерти и весьма преуспел в искусстве оставаться невидимым. Прозвище, которое он, если верить моим источникам, даже одобряет. Не так ли, детектив Кингсли?

— Если ваши источники столь осведомлены, мисс, то я, честно говоря, не понимаю, зачем вам понадобилось ещё одно интервью. Вы освещаете это дело ежедневно уже месяц.

— Ох, какой нервный, — пробормотала Джинни, отхлёбывая какао.

— Вполне его понимаю, — парировала Гермиона. — Пресса ведёт себя в этом деле отвратительно. Они всё время путаются под ногами у полиции, разглашают то, что не следует знать публике, и это не говоря уже о том неуважении, которое они демонстрируют к жертвам и их семь…

Гермиона замолкает, когда на экране возникают фотографии жертв. Жаклин Боско — уже третья, и её убийство было самым жестоким.

— Как только получу диплом юриста, я подам на прессу в суд… — начинает Джинни, но Гермиона тут же шикает на неё.

— Эта информация из закрытых источников подтверждена специальным агентом Рэмси. На месте преступления убийца действительно оставил надписи кровью жертвы — имя «Волдеморт». Повсюду.

— Выходит, псевдоним ему пришёлся по душе, Рита?

— О, несомненно, — ответила журналистка-блондинка. — Либо он ему нравится, либо он его люто ненавидит. Достоверно известно одно: он набирает известность с пугающей скоростью и на его счету уже три жизни. Так что вопрос в следующем... успеет ли полиция поймать Волдеморта до следующего нападения? Благодарю за внимание. Это все новости к этому часу. Сегодня 23 февраля, с вами была Рита Скитер в экстренном вечернем выпуске, а теперь передаю слово моему коллеге, Томасу Кайлу.

— Спасибо, Ри...

Гермиона выключила телевизор, вызвав недовольный вздох Джинни.

— Ой, прости, Джин. Держи, — она протянула подруге пульт и встала, потягиваясь. — Я пойду спать. Устала.

Джинни что-то промычала в ответ, но на её лице читалось явное неверие.

Гермиона просидела до двух ночи, делая и переписывая старые заметки о Волдеморте.

За 137 дней до...

— Гермиона, Гермиона!

Гермиона подняла голову, едва не задев себя по лицу, и быстро протерла глаза, отходя от дремоты.

— Гермиона!

Рыжий вихрь подхватил её, закружил на месте, и они, смеясь, рухнули на деревянный пол, всё ещё не в силах остановиться.

— Что случилось? — спросила Гермиона, и голос её звенел от смеха.

— Онпопросилменяпереехать!

— Стоп, стоп, что?

— Он попросил меня переехать к нему! — взвизгнула Джинни.

— Джин, я так за тебя рада! — Гермиона обняла подругу. — Погоди, но ты же не бросишь меня, да?

Джинни рассмеялась.

— Останусь до конца февраля, и если хочешь, заплачу за март, но всё равно съеду.

— Не глупи, зачем платить за март, если ты не будешь жить... Мне просто придётся подумать о кредите, или о работе, или ещё о чём-нибудь.

— Или о соседе, — подмигнула Джинни.

Гермиона рассмеялась.

— Конечно, спрошу Гарри.

В ответ она получила щипок за коленку, и, отсмеявшись, они договорились пойти отпраздновать.

За 135 дней до...

— Да, Гарри, я знаю, но я не собираюсь жить на твои деньги! Нет-нет, при чём тут твоя вина? Да, ты любишь Джинни и хочешь жить с ней, но это же не преступление.

Она терпеливо слушала, пока он снова объяснял, почему считает своим долгом помочь и почему она обязана принять его деньги.

— Нет, послушай, всё в поря...

— Гермиона. Банк тебе не поможет.

— Да, я знаю, что банк не хочет давать мне кредит, но я... я что-нибудь придумаю, хорошо? Поищу нового соседа или ещё что. Да, вот так. Завтра же дам объявление в газету.

— Гермиона!..

— Нет, Гарри. Я решила. Давай... давай поговорим о чём-нибудь другом. Как продвигается дело Волдеморта?

Он фыркнул, и она поморщилась от громкого звука в трубке.

— Вряд ли это более приятная тема... У нас до сих пор нет вообще никаких улик. Он — призрак. Его видят только жертвы, и тогда уже поздно. У Жаклин не было глаз, а её кровью было написано его имя. Бедную Эвелин задушили её же собственным шарфом, и она не могла сопротивляться, потому что была обессилена пытками. Пытками, Гермиона. Её пытали — ломали пальцы, вырывали ногти, пока она не рассказала, где хранит свои исследования. Пресса совсем не помогает, поминая его каждый. Божий. День. Мы не спим, и я едва могу выкроить время для Джинни, для тебя.

— Ну... может, я снова смогу помочь. Я же самый многообещающий студент на криминалистике, как-никак.

На другом конце провода раздался вздох.

— Он опасен, Гермиона, — в голосе Гарри была слышна печаль.

— Что… Конечно, опасен, Гарри. Я же не собираюсь за ним охотиться.

— Да брось! Ты сделала его темой своей работы, пока он ещё на свободе. Неужели ты не понимаешь, что это как будто зовёшь его к себе? Ты практически подаёшь себя ему на блюдечке! Всё указывает на то, что Жаклин что-то о нём раскопала, хотя для его «проекта» она была совершенно бесполезна.

— Она была племянницей Эвелин, да?

— Да, но он и так всё знал — из дневников самой Эвелин. Жаклин просто копнула слишком глубоко и поплатилась за это.

— Да ведь никто, кроме вас, об этом и не знает! Я даже Джинни и Рону не говорила. Это сугубо частное дело. Знает только мой профессор, и он считает это интересным вызовом для меня.

— Гермиона, — голос Гарри звучал настойчиво, будто он силой пытался до неё достучаться. Но она и так всё понимала, понимала даже больше, чем он мог осознать, и никак не могла ему этого объяснить, донести… — Никто не должен был знать о наследии семьи Эдриана или об исследованиях Эвелин. Это была строжайшая тайна, а он всё равно выяснил. Это… он не обычный человек. Я бы очень хотел, чтобы ты оставила эту тему.

— Гарри, — она рассмеялась, — я же не одержима им, просто… интересно, понимаешь? Это одно из самых громких дел со времён Джека-Потрошителя, можно сказать.

В трубке воцарилось долгое молчание. Гермиона сжала телефон так, что пальцы побелели, отчаянно желая увидеть лицо Гарри, понять, о чём он сейчас думает.

— Придётся подождать, пока Кингсли не будет на месте, — наконец сказал он. Гермиона внутренне ликовала. — И чтобы этот болван Рэмси опять не шнырял рядом в поисках новой сенсации для своих пятнадцати минут славы. Думаю, его выгонят уже скоро. Хотя людей у нас и без того не хватает.

— А как Рон? — спросила она, жалея друга, в голосе которого отчетливо слышалось отчаяние.

— Рон... — Гарри рассмеялся. — В отделе он очень хорош, но не для таких дел. Рон импульсивен, не вникает в детали. Ты же помнишь, как он в школе любил исследования?

Гермиона рассмеялась, вспомнив, как недовольный Рон снова и снова склонялся над черновиками своих сочинений.

— Ну, дай знать, когда сможешь, и встретимся.

— Обязательно, Гермиона. Береги себя.

В этом «береги себя» снова прозвучала тревога, и Гермиона вздохнула.

— И ты, Гарри. Пока.

— Пока!

Гермиона положила трубку. Мысли сами вернулись к насущному: в комнате Джинни предстояло навести порядок, чтобы подготовить её для нового жильца.

За 129 дней до...

Гермиона, зажав маффин в зубах, натягивала туфлю, когда зазвонил телефон.

Сумка съезжала с плеча той самой руки, что тянулась к обуви, кофе стоял недопитым, она ещё не почистила зубы, опаздывала — и кто, спрашивается, звонит в такую рань?

Чуть не подавившись черникой, она проглотила кусок и, наклонившись, стала шарить в упавшей на пол сумке.

— А-алло?!

— Алло? — послышался низкий, спокойный мужской голос.

— Да?! — откликнулась она уже с раздражением.

— Это Гермиона Грейнджер?

— Да… — она непроизвольно нахмурилась.

— Я по поводу объявления.

— Объявле… А, да, точно! Объявление! Насчет комнаты?

— Совершенно верно.

В его голосе чувствовалась легкая снисходительность, и она уже усомнилась, подходит ли он ей. Но она тут же одернула себя: не стоит спешить с выводами.

К тому же, деньги ей были отчаянно нужны.

— Я бы хотела сначала встретиться, прежде чем что-то решать. Вы не против?

— Конечно нет, — ответил он.

— Прекрасно, я… ой, простите, я ужасно опаздываю…

— Я отвлекаю?

— Нет-нет! Секундочку… Куда же я ключи девала? А, вот они! Так вот… м-м…

Она захлопнула за собой дверь и почти побежала вниз по лестнице.

— Вы говорили, что хотите сначала встретиться, — в его голосе слышалась насмешка. Чертов ублюдок.

— Да! Если вы сможете зайти сегодня вечером, скажем… часов в восемь?

— Я могу.

— Хорошо. Тогда обсудим детали… А, и как вас зовут?

Он тихо рассмеялся.

— Меня зовут Том Риддл. Значит, до вечера?

— Да, до вечера.

Она положила трубку, вскочила в машину и выругалась, увидев, что забыла сумочку. Гораздо позже Гермиона поймёт, что Том Риддл всегда действовал на неё именно так: слегка нервируя, выводя из равновесия, заставляя её мир вращаться чуть иначе... Слегка, едва заметно — но достаточно, чтобы она потеряла бдительность.

Достаточно, чтобы он мог её поймать.

***

Ты цепенеешь. Тебя обдает ледяной волной. Вроде бы, там что-то шевельнулось? Но там никого не должно быть.

Поворачиваешься — ничего. Снова мелькнуло с краю зрения. Ты боишься посмотреть ещё раз. Делаешь вид, что всё нормально, думаешь: стоит лишь ускорить шаг — и вот она, безопасность.

Но почти у цели вдруг замедляешься, оглядываешься уже внимательнее, впитываешь взглядом каждую мелочь (не подозревая, что видишь это в последний раз). Ничего особенного. Ты одна — ну, или почти одна (правда?) — но ты к этому привыкла. Лишь пара птиц клюёт что-то в ветвях, только они и шевелятся, если не считать листьев, колышущихся на ветру.

Этой тропой между деревьев ты ходила с детства, знаешь каждый камень, каждый ствол. Скользишь взглядом по знакомому пейзажу, отмечая возможные перемены. Всё как всегда. Ничего опасного.

Ты сбавляешь шаг, улыбаешься солнцу, подбрасываешь носком туфли ворох опавших листьев.

Ничего не шевелилось.

Ты глушишь в себе леденящее чувство, будто за тобой следят. Не оборачиваешься. Заставляешь плечи расслабиться, изображая непринуждённость, — напряжённая поза тебе только навредит.

Ты отмахиваешься.

Игнорируешь его.

Напрасно.

Инстинкты нельзя игнорировать. Никогда.

***

Он… красив.

Поразительно красив.

Серые глаза смотрят на мир из-под чёткой линии бровей. Аристократический нос, высокие скулы, лёгкий румянец, изящный изгиб губ — всё в нём говорит о тонком, остром уме, лишённом жестокости.

Кожа — гладкая, бледная, почти фарфоровая. Да, именно фарфор. Он похож на фарфоровую статуэтку. Его красота кажется не совсем реальной.

Именно. Нереальной. Вот точное слово. Она… чувствует в нём что-то. И он кажется смутно знакомым. Будто призрак из забытого сна.

— Гермиона Грейнджер? — переспросил он, протягивая руку.

— Том Риддл, — отозвалась она, принимая рукопожатие.

Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, и она удивилась, почувствовав тепло его кожи. Рукопожатие было крепким, уверенным. Хорошим.

— Должен признаться, я ожидал чего-то совсем иного, — заметил он, после того как она показала ему комнату.

— Вам не нравится? — спросила она, и сердце её сжалось.

— Напротив. Мне всё нравится. А цена, которую вы указали, весьма… справедлива. Да. Я готов снять комнату.

— Если вы не уверены, можете всё обдумать...

— О, я уверен, — он слегка ухмыльнулся. — А вы, мисс Грейнджер?

Что-то внутри восприняло это как вызов, но она отмахнулась от этой мысли.

— Зовите меня просто Гермиона. Да.

— Отлично. Я въеду завтра.

— Завтра?

— Слишком рано?

— Нет, нет… это прекрасно.

Он кивнул, и затем… улыбнулся.

За 114 дней до...

— Тебе очень повезло, Гермиона. Но поторопись — до следующего убийства осталось всего две недели, и Кингсли вот-вот вернётся с совещания.

— Да, я в курсе. Всё там?

— Да, да, — в его голосе слышна нервозность, — фотографии с мест преступлений, рабочие версии, улики…

— Ладно. Сообщу, если накопаю что-то стоящее.

Он кивнул, но было видно, что не слишком верит в успех.

Гермиона выждала, пока он не ушёл, и лишь тогда достала камеру и блокнот — не хотела, чтобы он узнал, во что превратилось её личное расследование.

За 111 дней до...

Жить с Томом Риддлом… Это было восхитительно.

После долгих рабочих дней так приятно было возвращаться домой, где ждали ужин и беседа. Он прекрасно готовил и был блестящим собеседником. Вообще, он был блестящим во всём.

Так здорово было общаться с кем-то, кто не только следил за ходом её мыслей, но и предлагал идеи, до которых она сама ещё не додумалась. Так приятно было наконец почувствовать интеллектуальный вызов. Книги, математика, наука, политика, философия — они обсудили всё и даже больше.

Да. Жить с Томом Риддлом было восхитительно.

И если она замечала его скрытность и странное поведение, её это искренне не волновало. Ну да, он держал дверь в спальню запертой, уклонялся от вопросов о прошлом и работе — наверное, он просто очень ценил личное пространство. Она могла это уважать. Она и сама любила уединение. А странный проблеск в его глазах временами, должно быть, был просто игрой света.

Он был обаятелен и добр, поэтому Гермиона приказывала себе перестать быть такой ужасной параноичкой.

Она игнорировала это.

Она отмахивалась.

За 101 день до...

Вид, который встретил её при входе, заставил на лице расцвести дурашливую улыбку, но она ничего не могла с собой поделать. Она никогда не видела его таким… беззащитным, каким он выглядел сейчас, растянувшись на диване. День, видимо, выдался тяжёлым, и в любой другой раз она бы просто прошла мимо на цыпочках, но сегодня не смогла.

Прошло семь недель.

Она опустилась на деревянный пол, села по-турецки и включила телевизор, убавив громкость так, чтобы можно было разобрать слова, но не разбудить его.

На экране появилась Рита Скитер — безупречная, как всегда, с хищным взглядом в камеру и алыми ногтями, в которых она держала бумаги. Съёмка велась в Кенсингтонских садах.

Он впервые выбрал такое публичное место. Да ещё и средь бела дня. Гарри оказался прав.

Он становился смелее.

Рита начала рассказ о том, как нашли новую жертву и как опознали почерк Волдеморта, когда Том зашевелился позади.

— Гермиона? — пробормотал он, сонный, а она улыбнулась, не отрываясь от экрана. — Что ты делаешь на полу?

— Не хотела тебя будить, — тихо ответила она. Он улыбнулся ей, протянул руку, чтобы убрать прядь волос за её ухо, и у неё внутри всё ёкнуло.

— Что смотришь?

— Да так, новости.

Он кивнул, поднялся и протянул руку, чтобы помочь ей встать. Она взяла её — и её ладонь скользнула по чему-то шершавому и липкому под его пальцами. Под ногтями Тома была грязь, засохшая земля и что-то… более тёмное…

— …молодого человека, наполовину закопанного в кустах…

Земля была сухой, но другая субстанция — нет, и она чувствует её на своей коже. Том увлекает её за собой к дивану…

— …опознан как знаменитый футболист Седрик Диггори, номер семь…

Она знала Седрика. Они учились в одной школе. Том усадил её рядом, смотря с лёгким недоумением, и отпустил её руку. Она бессознательно сжала ладонь, чувствуя под пальцами засохшие крупинки.

— Поначалу казалось, что это грязь, но теперь ясно — это кровь…

…темная и липкая…

— …Результаты вскрытия расскажут подробнее о его смерти и, возможно, дадут полиции ту самую зацепку, которой им так не хватало…

Она широко раскрытыми глазами посмотрела на Тома, а тот лишь в ответ поднял брови в немом вопросе…

— …Успеют ли поймать Волдеморта до того, как он убьёт ещё кого-то? Благодарим за внимание. С вами была Рита Скитер, репортёр, освещающий эти жестокие дела.

— Что случилось, Гермиона? — спросил Том, хотя это прозвучало не совсем как вопрос.

Что у тебя на руках? Я что, параноик? Почему ты так на меня смотришь? Где ты был сегодня? Что ты делал?

— Я его знала, — сказала она, кивнув в сторону телевизора, и голос её дрогнул.

На его лице появилась печаль.

— Мне жаль, — участливо сказал он, обняв её за плечи.

Она положила голову к нему на плечо, продолжая перекатывать комочек грязи в ладони.

Позже, после того как Том рассказал ей о своих неудачных попытках садоводства, она отдраила руки до красноты и вгляделась в зеркало, где на неё смотрели потрёпанные, усталые глаза.

В эту ночь она впервые задумалась о том, чтобы прекратить своё расследование. Просто сжечь всё.

Она просидела до четырёх утра, листая свои блокноты. Впервые она призналась себе, что она одержима этим делом — и даже в мыслях это прозвучало отвратительно.

После всего

— Довольно остроумно, не правда ли? Моё собственное изобретение, разумеется. Хотя должен отдать тебе должное, Гермиона. Я не думал, что ты подберёшься так близко к разгадке.
Гермиона стиснула зубы, пытаясь сдержаться, но…

Она всегда была любопытной.

— Как это работает? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более равнодушно.

Он усмехнулся, обнажив идеально ровные, острые, белые зубы.

— Возможно, я расскажу тебе… как-нибудь, — уклончиво ответил он.

Или, может быть, тебе не суждено дожить до этого дня.

Их взгляды скрестились.

Она сглотнула и быстро отвела глаза.

Её всегда тревожило…

Эта пустота в его глазах.

Отражение его души.

***

Представьте себе: цветущее поле. Или дождливый осенний день. Комнату, полную свечей, отца, который печёт пирог.

Запах — одно из самых недооценённых чувств. Мы ощущаем запахи каждую минуту нашего дня, но в отличие от звуков или зрительных образов замечаем их, только когда они действительно сильны. Мы вдыхаем полной грудью, когда пахнет хорошо, и морщимся, когда плохо. И всё. На этом наши отношения с запахом заканчиваются.

Ты улыбаешься, когда сладкий аромат наполняет ноздри, — знакомый, родной. Ты расслабляешься, шаг замедляется.

Но потом в воздухе появляется что-то ещё — что-то тяжёлое, едкое, запах тления и гнили. Оно смешивается с другими запахами, искажает их, и сладость становится приторной и удушающей, уже не естественной.

Что-то не так. Вот что пытается сказать нам обоняние. Да, свежесть приятна, она — признак здоровья, жизни. Гниль — нет.

Здесь… здесь явно что-то не так.

С каждым шагом запах становится сильнее. Он уже так въелся, что оставляет на языке металлический привкус.

Что-то не так, что-то не так, что-то не так, всё внутри требует развернуться и уйти прочь из этого когда-то такого знакомого места.

Ты игнорируешь.

Продолжаешь идти. Морщишься, дышишь ртом и отмахиваешься.

Игнорируешь.

Напрасно.

Инстинкты нельзя игнорировать. Никогда.

За 91 день до...

— Ты ведь изучаешь криминологию, верно?

— Да, а что? — отозвалась она, отрываясь от учебника.

— Да так, утром одному знакомому рассказывал, а потом засомневался.

— О, — рассмеялась она, — ну, ты угадал.

— Мне повезло, — подмигнул он. — И какой у тебя самый интересный предмет?

— Пожалуй… изучение поведения преступников.

Он окинул её оценивающим взглядом.

— Неожиданный выбор.

— Да, многие так говорят. Но это ужасно интересно. Наш профессор на первом же занятии заявил, что знает, как совершить идеальное убийство, но не станет нам рассказывать. А потом мы весь урок разбирали громкие дела, где убийц так и не нашли. Ну, с тех пор это мой любимый предмет.

— Понимаю твой интерес, — задумчиво протянул он. Потом с лёгкой насмешкой в голосе добавил: — Идеальное убийство, говоришь? Но разве кому-то это удавалось?

— Ну, просчитаться можно на любом этапе, конечно. Никто не идеален, — пожала она плечами. — Но были те, кто подобрался очень близко к совершенству.

— Например?

— Ну, Джек-Потрошитель, возможно. Или… более современные случаи…

— Волдеморт? — тихо спросил он, наклоняясь вперёд.

Она нервно рассмеялась.

— Этот человек — призрак. Он убил Седрика средь бела дня в лесу, и не было ни одного свидетеля. На лесной тропе, между прочим. И, по словам детективов, довольно оживлённой.

— Возможно, — просто сказал Том. — А как ты думаешь, каков его мотив? Зачем он это делает?
Его вопрос прозвучал настойчиво, но когда она тревожно взглянула на него, он казался спокойным, как всегда. Настолько спокойным, насколько это возможно в разговоре о психопате-маньяке.

— Я… не знаю, правда… Потребность доказать своё превосходство? Показать, что ему всё сходит с рук? Какое-то удовлетворение — не сексуальное. Может, он просто садист, и ему нравится причинять боль. А может, он не контролирует себя, и его поимка — лишь вопрос времени… но в это я не верю. Я скорее склоняюсь к…

— Склоняешься к чему?

— Что он высокоорганизованный серийный убийца. Гениальный и безумный. Умный, но безэмоциональный. Это педант, стратег, скорее всего с медицинским образованием. И для него это не впервые. Может, не в этой стране, но он определённо убивал и раньше. Это его потребность. И я уверена, что выбор жертв — не случайность, хотя пол и раса для него значения не имеют.

Она внимательно следила за его выражением лица, искала хоть что-то, но он оставался бесстрастным, лишь проявлял вежливую заинтересованность.

— Похоже, ты много о нём размышляла, — наконец заметил он.

Она нервно рассмеялась.

— Не пойми неправильно, но это… скажем так, моя слабость. Хотя я очень надеюсь, что его скоро поймают. Он становится смелее, жес­то­че. Опаснее.

— Смертоноснее.

— О, он всегда таким был.

— И ты уверена, что это мужчина?

— Считаю это крайне вероятным. Хотя в его методах есть определённая утончённость, но убийства требуют значительной физической силы — это обычно указывает на мужчину.

— И откуда тебе известны все эти… подробности и детали преступлений? — в его голосе прозвучала странная угроза, хотя лицо оставалось совершенно спокойным.

— Я смотрю новости, Том. Пресса вела себя в этом деле настолько безответственно, что предоставила убийце — да и любому, кто захочет ему подражать, — полную свободу действий. Это возмутительно.

Он фыркнул.

— Да, пресса оказала полиции неоценимую помощь. Хотя сомневаюсь, что Волдеморт позволил бы какому-то жалкому подражателю копировать себя.

— В этом есть резон, — задумчиво протянула она. — Его эго явно слишком велико для такого.
Он рассмеялся.

— Возможно, ты права.

И каким-то образом, в течение их разговора, она оказалась прижатой к его боку, его рука лежала у неё на плече, оба держали бокалы с вином — и она успела рассказать гораздо больше, чем следовало.

За 86 дней до...

— Ни. Единого. Слова, — прошептал Гарри в ответ на её недоуменный взгляд. — Молчи. Поговорим позже.

— Но, Гарр… — её голос прозвучал как жалобный взвизг.

— Тсс, тихо!

— Гарри…

— О, да, я совершенно уверена, — произнесла ничего не подозревающая блондинка, шагавшая рядом. — Убийца живёт совсем рядом. Вот здесь. — Она ткнула пальцем в одно из зданий.

Гермиона закатила глаза.

— Ты указываешь, между прочим, на мой дом, — сухо сообщила Гермиона.

— О… — та запнулась и повернулась к Гермионе. — Моё чутьё ещё ни разу меня не подводило, — равнодушно заявила она, склонив голову набок, чтобы разглядеть Гермиону пристальнее.

Это действовало на нервы.

Гермиона отмахнулась, снова закатила глаза на задумчивое лицо девушки и вздохнула:

— Ну что, пойдём внутрь? Или твоё чутьё запрещает это делать?

— Нет, конечно, пойдёмте. Пожалуйста, — девушка кивнула, ещё раз оглядела двор, и её глаза вдруг округлились, будто она заметила то, что скрыто от других. — Скажи, Гермиона, ты чувствовала что-то… необычное в ком-то из своих соседей? Убийцы несут на себе особый отпечаток. И те, кто находится рядом с ними, тоже могут его уловить, — пояснила она, переводя задумчивый взгляд с Гермионы на Гарри.

Пока они заходили в подъезд, Гермиона прошипела Гарри на ухо, даже не пытаясь ответить блондинке:

— Ты мне потом подробно объяснишь, кто это и что она тут делает.

— Конечно, обязательно… — устало буркнул он, а затем позвал: — Луна, пойдём со мной.

— Хорошо, Гарри. Кстати, у вас с Гермионой в ауре тоже есть этот отпечаток... Наверное, потому что вы занимаетесь этим делом.

«Луна Лавгуд», — мысленно потворила Гермиона её имя, оценивающе разглядывая девушку, пока Гарри терпеливо выслушивал теории той.

Странное имя. Странная девочка.

Позже, познакомившись с методами Луны поближе, Гермиона передумает. Взгляд, полный снисхождения, сменится неохотным уважением и признанием. И она подумает тогда: «Луна Лавгуд. Уникальное имя для уникального человека».

За 84 дня до...

— Она… Черт возьми, Гарри! Она верит в существование эльфов!

— Гермиона, слушай, — в его голосе прозвучала резкость, от которой она вздрогнула. — Она, может, и чудит, согласен. Но за этой странностью — цепкий ум и зоркий глаз. Её догадки уже не раз выводили нас на верный след. Раз уж её «источники» не котируются у нас в управлении, а тебя от этого дела всё равно не оттащить, я решил вас познакомить. Вы двое — мой лучший шанс его поймать. Так что, прошу. Найди с ней общий язык.

— Есть, сэр, — отозвалась она, уже обдумывая полученные сведения. Гарри ухмыльнулся, поймав её тон, и снова принялся за курицу.

За 79 дней до...

— Том, можно войти?

— Секундочку! — донесся из-за двери приглушенный голос. И спустя несколько мгновений он появился на пороге. Она заметила, что он держит дверь так, чтобы она не могла заглянуть внутрь.

Поймав её настороженный взгляд, он обезоруживающе улыбнулся.

— У меня там сейчас такой бардак, лучше не смотреть. Ты ведь у нас большой любитель порядка.

— Как и ты, — недоверчиво протянула она. Он сам когда-то признался, что это одна из причин, по которой выбрал её в качестве соседки. Учитывая его патологическую аккуратность, она с трудом верила, что в его комнате может быть хоть что-то, отдалённо напоминающее беспорядок.

Он лишь рассмеялся, словно читая её мысли.

— Точно! Но я последнее время почти не бываю дома, и руки никак не доходят до уборки. Ты что-то хотела?

— Да, я хотела попросить тебя взглянуть на моё эссе… если ты не против.

— Конечно. Дай мне минуту, я выйду,— он замолчал и принюхался. — Мне кажется, или пахнет попкорном?

— Да, делаю попкорн. Хочу вечером фильм посмотреть.

— Отлично. Какой?

— Не могу выбрать между «Мой ангел-хранитель​¹» и «Оптом дешевле²».

— Первый — вряд ли то, что смотрят с попкорном, — нахмурился он. — Давай второй. Иди, включай, я присоединюсь через минутку. Посмотрю твоё эссе, пока будем смотреть.

— А, да… конечно.

— Отлично, — он улыбнулся и закрыл дверь.

Запах горелого попкорна отвлёк её от двери.

За 70 дней до...

Поздоровавшись, он встал слишком близко, взял её за локоть и поцеловал в щеку.

— Привет, Гермиона, — он криво улыбнулся и отошёл, чтобы обнять высокую длинноногую блондинку, которая смотрела на Гермиону как на врага. — Знакомься, Лаванда. Моя девушка.

— Привет, Лаванда, — Гермиона кивнула. В ответ ей холодно кивнули.

От неловкого молчания её спас Гарри, который появился вместе с её любимой рыжей подругой.

— Гарри! — она бросилась к ним, обнимая обоих.

— Привет, Гермиона, — засмеялся Гарри.

— Привет! — сказала Джинни и тут же спросила: — Так где же твой знаменитый сосед, этот высокий красивый брюнет? Опять не пришёл?

— Джин, да ты же всего два раза заходила с тех пор, как переехала, и теперь тебя только он и интересует, — надулась Гермиона, делая вид, что обижена. — У тебя что, своего красавца нет?

— Знаешь, я тебя люблю, Гермиона, — подмигнула Джинни, — но серьёзно, я очень хочу познакомиться с этим тво… О, привет!

— Привет, Джинни, да? Я и есть тот самый сосед, высокий красавый брюнет. Но можешь звать меня Томом.

Джинни на секунду замерла с открытым ртом, затем хмуро сощурилась, но, пожимая ему руку, всё же улыбнулась. Пока Гермиона занималась пиццей, Гарри и остальных тоже представили.

— А это кто? — тихо спросил Том, кивнув в сторону Рона и Лаванды, которые с заметным энтузиазмом целовались на её диване.

— А… ну, в некотором роде мой бывший, — пожала плечами Гермиона.

— Бывший? — переспросил Том, игнорируя неодобрительный взгляд Джинни, прислушивавшейся к разговору.

— Да. Мы были помолвлены… до того как он решил, что пока не нагулялся, что ему нужно что-то получше меня… пока мы ещё были вместе.

— Гермиона, — прошипела Джинни. — Ты же знаешь, что Лаванда Браун и все эти девушки до неё ни капельки тебя не лучше. Я серьезно, это полная деградация!

— Сочувствую, — участливо сказал Том и повернулся, чтобы получше разглядеть Лаванду. В его взгляде было явное недоумение.

Джинни нахмурилась, а Гермиона лишь пожала плечами, пытаясь просто не думать об этом.

После всего

— Полагаю, Миртл была первой, не так ли, Гермиона?

— В новостях никогда не упоминали никакую Миртл, — парировала она.

— Ах, моя ошибка, — сказал он и рассмеялся, а она стиснула зубы. — Да, я понимаю, почему полиция не смогла связать её дело с остальными. Она была… особенной. Но в то же время её тесная связь с профессором Амбридж — та же ведь преподавала у вас, кажется, незадолго до того? — молекулярную и клеточную биологию… Разве это не должно было стать важной зацепкой? Учитывая одержимость Волдеморта бессмертием? Тебе никогда не было интересно, откуда эта одержимость?

— Нет, — резко оборвала она его. — Думаю, я уже и так всё прекрасно понимаю.

— Конечно, — задумчиво протянул он. — Плохая черта одержимости в том, что она может тебя убить, даже если ты одержим идеей бессмертия. Хотя Волдеморт настолько гениален, что сомневаюсь, что это случится. И уж тем более — что его поймают. Очевидно же.

Он сказал это издевательским тоном, и всё в Гермионе сжалось от лютой, бессильной ненависти.

***

Из всех чувств вкус, наверное, доставляет нам больше всего удовольствия. Да, закат может заворожить, на прекрасную картину можно смотреть вечно, а под хорошую музыку — закрыть глаза и раствориться в ней, впустить её в себя.

Но вкусная еда? Изысканное блюдо? Это восхитительное чувство, когда откусываешь кусочек и даёшь вкусам смешаться во рту: лёгкая кислинка сменающаяся сладостью, послевкусие, которое хочется смаковать. Можно даже тихонько застонать от удовольствия, закрыть глаза, съесть всё до последней крошки — и попросить добавки.

Это истинное наслаждение.

Ты откусываешь — и глаза сами закрываются. Медленно перекатывая еду во рту, ты снова открываешь их и встречаешься взглядом с тем, кто сидит напротив. Вы оба улыбаетесь, облизываете губы, ловя каждый капельку сока.

Довольная, ты подносишь бокал к губам, а твой собеседник тем временем отрезает очередной кусок мяса. Он медленно жуёт, и его взгляд снова находит твой — но в нём что-то… не то. В нём читается… осознание? Жестокость?

Этого не может быть.

В вине появляется горьковатая нотка, а в комнате вдруг становится невыносимо жарко. Ты снова делаешь глоток, пытаясь утолить жажду, и горечь становится всё явственнее.

Твои руки слегка дрожат. Собеседник растягивает губы в тонкой, торжествующей улыбке, а его взгляд становится твёрдым и холодным.

Что-то не так. Не так, совершенно и абсолютно не так. Сладкое нужно нам для энергии, солёное — для минералов, но горькое… горечь — это опасность.

Горечь — это плохо.

Ты решаешь, выплюнуть или нет вино... нет, это будет невежливо. Наверное, с ним просто что-то не так. Когда и он отпьёт, ты осторожно, с лёгким смешком, заметишь это — и вы вместе откроете новую бутылку.

Каждый инстинкт кричит тебе поставить бокал, не пить... но ты делаешь последний глоток, ставишь бокал на стол и возвращаешься к еде, отказываясь замечать опасность.

Ты отмахиваешься и с раздражением стираешь капли пота со лба.

А может… может, в этот раз всё иначе. Может, в этот раз ты не отмахнёшься. Ты понимаешь, что что-то не так, и пытаешься спастись. Пытаешься сохранить контроль.

Ты вскакиваешь, бежишь к двери. Только… с ногами творится что-то странное. Ты их не чувствуешь, о боже, почему ты их не чувствуешь? По телу ползут мурашки, ты почти не можешь идти, и когда ты наконец добираешься до двери… она заперта.

И твоё тело предаёт тебя. Не успев найти ключ, ты падаешь и слышишь отвратительный хруст, но не чувствуешь его. Пальцы царапают пол в последней попытке сопротивляться, сбежать — выжить, и ногти цепляются за грубый ковёр. Слишком поздно.

Твой прекрасный собеседник поднялся из-за стола. Медленные шаги буквально оглушают в наступившей вдруг тишине; он неотвратимо приближается без спешки.

В любом случае, ты поступила глупо, правда? Потому что проигнорировала свои чувства, свои инстинкты и проглотила вино. Проглотила и выпила ещё.

Проигнорировала инстинкты.

Напрасно.

Инстинкты нельзя игнорировать. Никогда.

За 52 дня до...

— С тобой… что-то случилось?

— Что? А, да, порезался, — он показал рукой в сторону кухни. Она потянулась, пытаясь заглянуть, но не смогла.

— А… — пробормотала она, чувствуя себя глупо и в сотый раз усомнившись в себе.
Этого просто не может быть, правда.

Или… может?

— Хочешь, я… помогу обработать рану? — выпалила она и заставила себя посмотреть в его тёмно-синие глаза. Она была почти уверена, что никакого пореза нет.

— Это очень мило с твоей стороны, Гермиона, — тихо сказал он, даже улыбнувшись. — Попробую справиться сам, а вот если не выйдет, я позову тебя. Договорились?

— Да, конечно, — пробормотала она. — Я тогда пойду приберусь на кухне.

— Я уже всё убрал, — ответил он, снова улыбнувшись.

Он всегда улыбался.

— О… — она поморщилась от собственной неуклюжести, от того, насколько нелепо всё это прозвучало.

— Ну, я тогда…

— Да, да, конечно, я имею в виду… иди, да, я…

Он рассмеялся, и она почувствовала себя ещё более нелепо. После того как он запер дверь в ванную, она задумалась: кухня или спальня? Кухня или спальня?

Спальня, решила она, ругая себя за то, что ведёт себя как глупая, параноидальная девчонка, и пообещала не смотреть сегодня новости.

А ещё она попыталась забыть серебристый блик, который, как ей показалось, мелькнул в щели закрывающейся двери в ванную.

За 51 день до...

Лаванда Браун мертва.

Лаванду Браун убили.

Лаванду Браун зарезали ножом.

Гермиона медленно дышит — вдох-выдох, вдох-выдох, — в темноте своей квартиры, ожидая, когда Том вернётся домой, ожидая того, чего сама не знает.

За 30 дней до...

— Погоди, погоди, Гарри, повтори, пожалуйста. Ты уверен? — её голос звучал сдавленно, очень высоко, и сердце колотилось вдвое быстрее, потому что если это правда, если это правда, Гермионе не составит труда сложить два и два и понять, что это может значить для неё.

— Да, Гермиона, да! — он звучал возбуждённо, счастливо, торжествующе. — Я же говорил тебе, говорил, что она лучшая!

— Так что у вас есть? — спросила она очень быстро, потому что ей нужно было знать.

— Пока ничего конкретного… Луна хочет подождать, пока не будет на сто процентов уверена, а ты — единственная, кому я решился рассказать, — он понизил голос. — Не все у нас здесь заслуживают доверия.

— Хорошо, — вздохнула Гермиона. — Значит, это почти конец, да?

— Почти конец, — согласился Гарри. — Слушай, мне нужно бежать, но я скоро позвоню, хорошо?

— Конечно, Гарри. Береги себя.

— И ты, Гермиона.

И он кладёт трубку.

Гермиона стоит, моргая, сжимая телефон в руке. Позади раздаётся лёгкий кашель, она оборачивается, широко раскрыв глаза.

— Том!

Он усмехается.

— Прости, не хотел тебя пугать.

И проходит мимо.

— Как долго ты здесь стоишь?

Он пожимает плечами, бросая ей обезоруживающую улыбку.

— Проголодался. Есть хочешь?

— Нет, не голодна, — резко отвечает она. — Пожалуй, я рано лягу.

— Спокойной ночи, — говорит он вслед.

Она не утруждает себя ответом. Мысли мечутся в голове.

За 24 дня до...

— Что с тобой в последнее время? — спросил он, лёгкая улыбка играла на его губах. — Ты какая-то… нервная.

— Разве? — рассеянно пробормотала она, начиная снимать пальто.

Он протянул руку, и она нахмурилась, не понимая его намёка. Её взгляд медленно поднялся от его руки к лицу — он смотрел на неё, приподняв бровь.

Уловив её недоумение, он лишь поджал губы и взял пальто, чтобы повесить.

Плечи её слегка расслабились, она опустила глаза, чувствуя себя неловко из-за собственного ожидания и того смутного чувства, что зашевелилось у неё внутри. Но не успела она отойти, как он снова оказался рядом — стоял слишком близко для простой вежливости, но всё ещё недостаточно близко, чтобы это можно было счесть чем-то личным.

— Я… — начала она шёпотом, слишком поздно сообразив, что не знает, что сказать. Да и что чувствовать, если уж на то пошло. Он был блестящим, красивым, но… инстинкт кричал не доверять ему, не забывать обо всех странностях...

Её тело и разум требовали влюбиться в этого человека без оглядки — и это тоже было правдой.
Он покачал головой и поднял руку. Воздух вокруг них сгустился от напряжения, и когда его пальцы наконец коснулись её кожи, они оба выдохнули.

Его пальцы начали медленное путешествие от её щеки к ключице, затем заскользили к декольте. Подушечки его пальцев были шершавыми, и, возможно, это был один из самых эротичных моментов в жизни Гермионы. Только это: сантиметры между ними, и пальцы, зажигающие огнём каждый сантиметр кожи, к которому прикасались.

Она подняла взгляд… он уже смотрел на неё, глаза потемнели. Когда она коснулась его щеки, прижала к ней ладонь, он закрыл глаза и приник к её прикосновению. Его рука ещё на мгновение задержалась над её ключицей, прежде чем опустилась, чтобы обхватить её талию, сжимая ткань блузки у бедра. Медленно притягивая её к себе, он другой рукой взял её ладонь, переплел их пальцы и поцеловал её.

Вначале было лишь лёгкое прикосновение, но стоило ей расслабиться в его объятиях, как он стал смелее, увереннее. Он прикусил её нижнюю губу, заставив приоткрыть рот, и поцелуй углубился — нежный, но властный, его язык легко скользнул ей навстречу.

Она растворилась в этом поцелуе, отвечая ему с такой же страстью, забыв все сомнения и тревоги. И когда его пальцы скользнули по её груди, лаская и возбуждая, когда его ладонь двинулась ниже, а сам он, шепча смутные обещания, повёл её в спальню — она не сопротивлялась. Ей и самой не терпелось сбросить с него одежду.

И это было прекрасно. Даже больше того. А на следующее утро, проснувшись от запаха блинов и увидев его на кухне — босого, без рубашки, в джинсах, небрежно сидящих на бёдрах, — Гермиона с ясностью поняла: она пропала.

За 16 дня до...

Всё пошло под откос стремительно и неотвратимо.

Она целовала Тома в те дни, когда не была уверена, где реальность, а где вымысел, и занималась с ним сексом, когда выпивала лишнего и отчаянно хотела забыться.

В дни, когда реальность расплывалась перед глазами, она целовала Тома. В дни, когда хотелось забыться, выпив лишнего, — занималась с ним сексом.

И они всегда оказывались в её комнате. Никогда — в его. Теперь она, кажется, понимала, что это значило.

Она не была храбрецом. Не была отчаянной. Она была просто испуганной, глупой девочкой, которая не знала, что делать...

Пока наконец не поняла.

Тогда она с холодной, методичной решимостью погрузилась в расследование. Голоса в голове смолкли. Она разложила перед собой все записи, вывела сверху аккуратными печатными буквами одно имя — и начала работать.

Александр Певерелл
Эвелин Боско
Жаклин Боско
Седрик Диггори
Лаванда Браун

Она выписала все места и даты, описала методы и нестыковки. Изо всех сил пыталась вспомнить хоть что-то о его прошлом — информации было отчаянно мало, — а затем забила в поисковике имя «Том Риддл».

Пришлось пролистать четыре страницы результатов, прежде чем она наткнулась на крошечную, почти незаметную заметку в одной канадской газете — но этого хватило. В ней было всё, что ей нужно было знать.

Том Риддл, лучший ученик, снова спасает школу.

После того как он обнаружил гигантскую змею, обитавшую под учебным корпусом, и спас одноклассников от чудовища, он раскрыл убийство другой ученицы. Как помнят наши постоянные читатели, несчастная девушка погибла несколько дней назад…

Статья подробно расписывала жестокую смерть девушки и заканчивалась фразой, которая, видимо, должна была звучать остроумно, но вышла просто пошлой: «Кажется, среди нас растёт новый Шерлок! Детективам стоит поторопиться — у них появился серьёзный конкурент».

Внизу страницы шли ссылки: его награды, успехи в учебе (отлично по психологии, судебной экспертизе — ну конечно), даже трагическая гибель родителей была подробно описана, а также — поиски блестящего выпускника, пропавшего через два месяца после получения диплома с отличием Университета Торонто.

Дрожащими руками она стала искать старые полицейские протоколы и нераскрытые дела, выуживала крупицы информации то там, то тут, соединяла точки, пока не убедилась — она всё поняла.

Это было гениально. Конечно. Никто бы никогда не догадался. Даже ей самой было трудно в это поверить.

А потом всё внезапно прекратилось.

Потому что он пересёк океан, чтобы начать сначала.

За 3 дня до...

— Ты слышала? — спокойно спросил Том, прислонившись к стене и фактически заперев её в углу.

— Слышала что? — выдохнула она, голос дрогнул, выдавая тревогу.

— Ту блондинку, что была здесь недавно… Луна, вроде? Её нашли мёртвой.

— О боже… — глаза Гермионы округлились. — Как?

Он внимательно наблюдал за ней, не отрывая взгляда, и ей стало не по себе.

— Как и с остальными, наверное, — пожал он плечами, нарочито беспечно. — Ты же у нас эксперт по этой части, Гермиона.

— К чему ты клонишь? — в её голосе прозвучало раздражение. У него не было права так говорить… Бедный Гарри, он будет раздавлен. Успела ли Луна ему что-то сообщить? Вряд ли, иначе он бы уже позвонил.

Том не отводил от неё пристального взгляда, и тишина между ними нависла тяжёлым грузом. В ту секунду, когда она обдумывала, как бы проскочить мимо, он протянул руку, взял её за локоть и притянул к себе.

Он поцеловал её нежно, но настойчиво. Целовал, отстранялся, и дыхание Гермионы сорвалось в вздохе, когда узел в животе затянулся туже. Снова, легко — и он оторвался как раз, когда она начинала отвечать. Ещё раз, и его пальцы вплелись в её волосы. Гермиона ухватилась за его рубашку, не давая ему отступить, и когда она приоткрыла рот, его язык тут же встретился с её.

Это поглотило её, как волна, смыв все мысли и оставив в сознании лишь его имя. А после, когда всё стихло, он покрывал её кожу медленными, сонными поцелуями. Она была слишком опустошена, чтобы что-то обдумывать, и просто обняла его, притянув к себе, и отдалась усталости.

За 2 дня до...

В дверь постучали трижды. Она открыла — и чёрная фигура едва не сбила её с ног. Она машинально раскрыла объятия, он вжался в неё, прижав лоб к её лбу. Его взгляд был остекленевшим, пристальным, но пустым.

Казалось, он смотрит не на неё, а сквозь неё. Зрачки были расширены, а зелёный радужки казался пронзительно ярким.

— Мне так жаль, Гарри, — прошептала она, прижимая его голову к плечу. Он сглотнул — громко, сдавленно. Когда он моргнул, слёзы скатились по щекам.

— Всё кончено, Гермиона. Мы проиграли.

Она довела его до дивана, усадила и пошла готовить чай. Вернувшись, застала его у окна — он смотрел в пустоту, застывшим взглядом, который видел то, чего она видеть не могла.

Возможно, это было жестоко, но ей нужно было знать, и разговор, казалось, мог вывести его из оцепенения.

— Что она тебе сказала?

Он мотанул головой — резко, почти судорожно — и уткнулся лицом в ладони.

— Ничего. В ту ночь она шла на встречу. Говорила, что получит последнюю деталь и сложит пазл полностью. Но не сказала ничего конкретного. Я даже не знаю, с кем она должна была встретиться — мужчиной или женщиной, — хотя почти уверен, что это был убийца.

— Да, это весьма вероятно, — пробормотала Гермиона, пытаясь вспомнить каждую деталь того вечера. — Её отравили, верно?

— Да, — Гарри коротко и фальшиво рассмеялся, и в смехе сквозила горечь. — В её же квартире. За ужином. Убийца не оставил ни одного отпечатка. Нашли только наши — с того раза, когда мы с тобой заходили, помнишь? Мы и не думали, что это потом станет местом преступления.

Гермиона моргнула от шока, следя за выражением его лица.

В нём читались ярость и ненависть. Направленные на самого себя.

— Гарри, не вини себя. Тебе нужно сохранять голову холодной. Так бывает. Ты же сам меня всё время предупреждал. Луна была недостаточно осторожна, это трагично, но ты ничего не мог сделать. Он прикончил бы и тебя тоже, мы оба это знаем. Сейчас нужно перебрать всё, что она нам говорила. Там должны быть зацепки. Ты обыскал её квартиру?

Он глухо прохрипел, уткнувшись лицом в ладони.

— Там ничего нет, Гермиона. Ничего, — и голос его сорвался, будто он плакал. — Я тысячу раз всё перерыл, каждый уголок. Если бы мог, вынул бы собственные воспоминания и разглядывал бы их под лупой. Думаю, убийца тоже там был, но… он и вправду призрак. И он будет убивать снова, и снова, и снова, а я ничего не могу поделать.

Отчаяние уродливо. В животе у Гермионы зашевелилось странное, тяжёлое чувство. Она ненавидела видеть его таким, а в голове стоял гул — будто кровь стучала в висках, и от этого она одновременно и готова была взорваться, и чувствовала себя опустошённой. Она так устала ждать конца, так хотела наконец вздохнуть свободно, без этой вечной тревоги, страха, ожидания неминуемого. И всё же, когда она выдохнула, это было облегчение. Оно наполнило лёгкие и сказало ей, что сегодня — не тот день, и она может жить дальше.

Она резко подняла голову, глаза расширились, сердце замерло. Рядом Гарри поднял на неё затуманенный взгляд и пробормотал приветствие, сжимая её руку. А она… она улыбнулась Тому, мысленно костеря себя и пытаясь понять выражение его лица. Оно было насмешливым и недоверчивым, пока он разглядывал их позу — как она сидит, утешая мужчину рядом.

Они поссорились позже. Гермиона была в ярости из-за того, что он подслушал их разговор, подсматривал за их личной беседой. Том встретил её насмешками, презрением.

— Бедная Луна, — произнёс он, и в его голосе звучала издевка, — какая трагедия, что она не оставила после себя никакой информации, правда, Гермиона?

— Не знаю, на что ты намекаешь, — взвизгнула она, — но кто-то умер, погибло уже несколько человек, а тебя, похоже, волнуют только мои реакции. У тебя что, совсем нет сочувствия? Смерть Луны — это трагедия, и Волдеморта нужно остановить!

— О, да, — рассмеялся он, делая шаг в её сторону, — его определённо нужно остановить. Он становится всё наглее и агрессивнее, не так ли? Всегда на шаг впереди полиции. Интересно, как так получается.

Она прищурилась, отступая, и он в ответ сделал то же самое, шагнув вперёд, следя за ней.

— Мне тоже интересно, — тихо сказала она, — очень интересно. Кажется, у него близкие, личные отношения с теми, кто сильнее всего вовлечён в это дело, верно?

— Да, — Том говорил так, будто объяснял что-то маленькому ребёнку, подбадривая и делая последний шаг. — Очень близкие. Даже интимные.

Её спина почти упёрлась в стену, теперь они стояли почти вплотную, грудь к груди, сантиметры между ними, оба тяжело дыша, никто не уступал. Она чувствовала, что должна что-то понять, что он намекает на многое, но не могла сложить всё воедино…

— В чём дело, Гермиона? Ты, кажется, запуталась, — в его голосе звучала жалость, но усмешка в уголках рта выдавала его истинные чувства.

Она подняла руку, намереваясь ударить его, но он ловко поймал её и прижал к стене.

— Не так быстро, девочка, — прошептал он ей в губы, — я с тобой ещё не закончил.

И его губы захватили её, кусая, пока его руки касались каждой части её тела, до которой могли дотянуться, сжимая, щипая и карая. Когда он потянул её за бёдра, она поддалась, обвила ногами его талию и вонзила ногти ему в спину.

За 1 дня до...

— Что ты здесь делаешь?

— О, — он улыбнулся. — Искал свой носок. Забыл его на днях.

— Свой… носок?

— Да. Прости, мне следовало подождать, пока ты вернешься.

— Да, следовало, — парировала она. — Я сейчас пойду в душ, так что…

Он медленно оглядел её с ног до головы и подмигнул.

— Ничего такого, чего я раньше не видел. А если хочешь компании…

— Выйди из моей комнаты, Том.

В кармане его куртки подозрительно выпирал какой-то предмет, и она ещё долго смотрела на дверь после того, как та закрылась.

***

Гермиона швырнула ключи на комод, потянулась, чтобы потереть уставшие глаза, и застыла.

За три шага она пересекла комнату, схватила его и прижала к груди. Дыхание спёрло, сердце забилось с бешеной силой.

Это же просто дневник. Просто чёрный дневник. Ничего страшного.

— Рановато! — раздался голос Тома. Он замолчал, вглядываясь в её лицо. — Что-то не так?

— Вообще-то да. Может объяснишь?

— А, — он махнул рукой. — Я перепутал с моим дневником, но, увидев, что он твой, положил на стол.

— Как любезно, — язвительно бросила она. — Но есть одна проблема. Я не помню, чтобы доставала его из ящика… в своей комнате.

Он лишь пожал плечами.

— Он просто лежал, Гермиона. Клянусь, я не читал.

Она не стала отвечать, развернулась и пошла к себе — сомнения, которые копились все эти месяцы, наконец вырвались наружу.

Она подошла прямо к шкафу и опустилась на колени.

И снова застыла.

Её вещей не было.

Нет, конечно, часть вещей осталась на месте, но самого главного не было.

Все её записи, подробности убийств, выдержки из отчётов, заметки по материалам следствия. Её наблюдения.

Всё пропало.

Всё это она аккуратно хранила в зелёной папке, и теперь этой папки не было.

Тот, кто её возьмёт, узнает всё. И у неё было предположение, кто бы это мог быть.

С сарказмом вспомнилась ей та статья, про юного Шерлока. Ну да, конечно. Впрочем, это уже не имело значения. Гермиона знала, что нужно делать, и она это сделает.

Она — Гермиона Грейнджер, и она ещё никогда не проигрывала.

Теперь оставалось лишь дождаться подходящего момента.

И нанести удар.

За 0 дня до...

Её сердце бешено колотилось, ладони были покрыты липким потом, и сколько бы она ни вытирала их о джинсы — ничего не помогало. Она знала, что это он. Просто знала. С самой первой встречи она чувствовала, что с ним что-то не так…

Ей были нужны доказательства.

Она рванула на себя второй слева ящик и начала рыться в вещах. Это был ящик с его нижним бельём, и её руки замирали куда чаще, чем следовало бы.

В голове всплывал образ: он в этих трусах, а потом — без них…

«Прекрати думать о нём в таком ключе, Гермиона!» — кричала она сама себе. Она знала, кто он на самом деле, знала, что он сделал… Предательство, убийства, кровь — всё это кружилось у неё в голове. Она была уверена, что он спрятал дневник здесь, но где же он…

Она резко подняла голову, и дыхание у неё перехватило — ведь это же было так очевидно! Как она могла быть такой глупой? Сколько она уже жила с ним? Почти полгода.

Полгода споров о политике, книгах, математике и науке.

Полгода восхищения его умом, анализа его мыслей, наблюдения, насколько близок его интеллект к её собственному, поклонения его гению.

И всё же…

Всё же она не смогла представить себе этого.

Скрипнула входная дверь и тут же смолкла, повисла зловещая тишина, но было уже поздно — скрип выдал присутствие постороннего.

Её тело будто окаменело. Она так и осталась на коленях, с рукой в его ящике, пока тяжёлые, неспешные шаги эхом разносились по квартире.

Перед глазами всплыла картинка: его улыбка, бледные руки, прижимающие жертву, снова и снова погружающийся нож, лицо, забрызганное алым, зубы, покрытые…

Вот оно! У неё в руках было всё, что нужно. В уме у неё уже рождался план, как безупречно разоблачить его: все аномалии, все кусочки пазла наконец встали на свои места. Она знала. И знала, что делать. Она — Гермиона Грейнджер.

Надо действовать. Она вскочила, дико озираясь в поисках оружия. Взгляд на автомате просканировал комнату. Стул — слишком тяжёлый. На кровати — ничего. На столе — ничего. Окно — седьмой этаж. Тумбочка… Лампа!

Она уже потянулась к ней, подпрыгнув, но что-то с размаху врезалось ей в бок. Она рухнула на пол, её голова с противным хрустом ударилась о паркет, а мизинец вывернулся под неестественным углом.

Перекатившись на спину, она увидела его, нависшего над ней. Паника сковала всё тело, и она, не раздумывая, рванула коленом вверх в тот миг, когда его рука потянулась к её горлу. Удар пришёлся точно в пах.

Он хрипло крякнул, схватившись за пах, а она, на адреналине, оттолкнулась от пола. В голове гудело только одно: лампа. Дотянуться до лампы.

Она успела сделать два шага, а потом рухнула вперёд — он повалил её, схватив за ноги. Волосы слепили глаза, лезли в рот. Она крикнула, ударившись ладонями о пол, но лицо всё же успело смягчить удар. Мизинец дёрнуло адски больно, но она не разжала кулак — у неё была лампа, она её держала! Потом её волосы рванули, грубо перевернули, руки заломили и придавили всем его весом.

Справа мигал красный огонёк — сигнал ловушки, которую она поставила (какая же глупая!). Боковым зрением она ловила это мерцание, и его глаза, казалось, отражали свет, когда губы растянулись в ту самую жестокую улыбку, которую она боялась. Не думая, она изо всех сил ударила затылком.

Он отпустил её — на секунду, — но не слез. Однако, когда он поднёс руку к носу, осторожно оценивая ущерб, она воспользовалась моментом, чтобы попытаться вывернуться.

Мгновение — и он снова нависал над ней, его ноги зажали её бёдра, бёдра оказались прямо над её животом. Пряжка его ремня больно впивалась в её мягкое, чуть округлившееся подбрюшье. Её глаза расширились от ужаса, когда она почувствовала, что кроме пряжки в неё упирается что-то ещё.

Он выглядел как чудовищный бог, его зубы были окрашены в красный от крови, текущей из носа, несколько капель упали на неё, оставив во рту металлический привкус, а на щеках — липкие полосы.

Прямо перед тем, как он опустился ниже, она сделала последнюю попытку, но на этот раз он её предвидел. Прежде чем она успела ударить, его руки уже сомкнулись вокруг её горла. Она царапала пол, дёргала ногами, пыталась выпрямиться, вытянуться вверх, отчаянно пытаясь сделать вдох. Она судорожно старалась вспомнить брошюры о самообороне и что делать при нападении.

Локти… самое действенное… Но чёрные точки уже заплясали перед глазами, и последнее, что она увидела, был красный цвет, и…

***

А знаешь это чувство — леденящее, нарастающее беспокойство, которое шепчет, а потом кричит внутри: «Что-то не так»?

Ты, конечно, пытаешься его заглушить. Убеждаешь себя, что просто паникуешь. Заставляешь себя не оглядываться лишний раз и идти дальше, хотя внутри уже рвёшься бежать, быстрее, быстрее, быстрее.

Он уже здесь, тянется к тебе из темноты, но ты всё равно не поворачиваешь головы. Боишься. Ты знаешь, что там что-то есть, но делаешь вид, что ничего не замечаешь, наивно веря, как в детстве: «Не увижу — значит, и его нет».

Разве не так говорила мама, когда тебя дразнили? Когда обижали?

«Просто не обращай внимания, — шептала она, — и всё пройдёт».

Просто не обращай внимания… хотя надо было дать сдачи.

Но остановись. Представь другую картину:

Ты не в тёмном переулке. Ты не одна. Вокруг нет ничего страшного.

Наоборот, светит солнце, цветы благоухают, ты ешь мороженое с друзьями.

Они знакомят тебя с кем-то, вы смеётесь, вам хорошо.

И вот тогда ты чувствуешь это.

То самое.

По спине пробегает холодок, внутри всё сжимается, и голос в голове ясно говорит: что-то не так.

Ты оглядываешься, ловишь на себе чужой взгляд. Встречаешься глазами с незнакомцем — он улыбается. Ты автоматически улыбаешься в ответ, а когда друзья спрашивают, в чём дело, отмахиваешься: «Всё нормально».

Отмахиваешься.

Игнорируешь.

Напрасно.

Инстинкты нельзя игнорировать. Никогда.

Это может стоить тебе жизни.

После всего

Но это никогда не было историей любви. Она и не должна была ею стать. Она с самого начала была обречена стать трагедией.

— Вчера ты сильно куда-то спешил, — заметила она, словно между прочим, нгезаметно дергая верёвки на запястьях. Если провернуть палец вот так… а потом другой вот так… Уголки её губ поползли вверх. Стоит поблагодарить родителей за все те курсы по выживанию, на которые её отправляли: в девять лет она ревела тихонько, в десять — злилась на весь мир, в одиннадцать — вообще срывала зло на инструкторах.

Да, он торопился. Разговаривал по телефону, почти не глядя на неё. Голос был сдавленный, озабоченный. Она разобрала не всё.

Он протяжно хмыкнул и усмехнулся.

— Ты пробыла здесь уже довольно долго, Гермиона. Пора решить, что с тобой делать.

О, она знает. Она его недооценила. Но и он совершил ту же ошибку. Они ходили по кругу, сомневаясь друг в друге, и когда она наконец решилась действовать — было уже поздно.

Как грустно. Столько всего будет потеряно. Она почти видит улыбку Гарри — живую, беззаботную.
Она помнит каждый момент, проведённый с ним, помнит, как он за неё тревожился.

«Только смотри, чтобы он не оказался сама-знаешь-кем, ясно?» — полушутя говорил Гарри, а Гермиона не замечала серьёзности в его взгляде, смеялась в ответ и обещала устроить допрос с пристрастием каждому, кто откликнется на объявление о съёме комнаты.

Ах, если бы она это сделала! Тогда всё можно было бы остановить гораздо раньше. Она могла бы всё просчитать, переиграть и изменить развязку. Смогла бы рассказать ему всё, что хотела, и посмеяться, глядя на его реакцию — широко раскрытые глаза и кривую, растерянную улыбку.

«Ты только что признала, что была не права, а я… оказался прав?»

Больше она не увидит улыбки Гарри. Эта мысль ударила под дых, но она отмахивается от неё. Потому что она — Гермиона Грейнджер. Потому что это её долг. Потому что она всегда знала, что дело может зайти так далеко.

Хотя именно такого финала она не представляла.

Том бесшумно, незаметно прокрался в её жизнь. Он был идеальным, а она игнорировала свои инстинкты, убеждала себя, что ведёт себя нелепо, даже когда становилось очевидно, что к нему стоит присмотреться пристальнее…

И вот что с ней в итоге стало.

Но это ненадолго.

Она знала дату. Знала, что он задумал. Вчера она успела понять достаточно, расслышать достаточно из того разговора.

Месть.

«Лучше всего подавать холодной», — с горечью подумала она. Возможно, это был её шанс.
Если уж ей суждено было пасть — она утащит его с собой.

Стук тарелки о комод выдернул её из раздумий. Это не имело значения. Теперь она знала его ритуал наизусть. Тарелка. Телефон. Нож.

Он занял удобное положение, чтобы одной рукой приставить нож к горлу, а другой освободить её кисти, чтобы она могла поесть.

Но суть в том, что он и без ножа был намного сильнее. Нож — это просто... дополнение. Прихоть. Ему нравится видеть алые капли на её бледной коже.

Что довольно иронично.

Тарелка оказалась перед ней, и она наконец увидела свой ужин. И внутренне застонала: её любимый суп! Как же невовремя!

— Ну, Гермиона, ты ведь знаешь, как всё бывает, правда? — прозвучало насмешливо, но ей было всё равно. Её пальцы уже заняли нужное положение. Она следила за ним, следила… ещё шаг… ещё… Сейчас.

Она рванулась вверх, верёвки соскользнули с запястий. Усмехнулась, видя чистейшее изумление на его лице. Он попытался укрепить хватку, но все его слабые места были ей уже известны. Она всегда была дотошной — и ей требовалась всего секунда.

Он взвыл, когда суп обжёг ему кожу. Она рассмеялась. Сколько раз она жаловалась, что её ужин слишком горячий?

Что посеешь, то и пожнешь.

Том отпрянул, когда она рванулась вперёд, но она была проворнее — её пальцы уже выхватили нож. В следующее мгновение она оседлала его, зажав его бёдра своими ногами, и прижала лезвие к его груди.

Его глаза были широко раскрыты, и она наслаждалась видимой в них паникой. Роли поменялись. Она знала, что и он это понимает. Она победила.

Победа была сладкой на вкус.

— Что? — она выдохнула со смешком, лениво водя лезвием по его груди. — Думал, я просто позволю тебе это сделать, мистер частный детектив Том Риддл?

— Гермиона… — начал он, но она чуть надавила, и он мгновенно замолчал.

— Ты меня так заинтересовал. С самой первой встречи я чувствовала, что в тебе что-то не так. Но меня ослепил твой ум — а он и вправду блестящий, Том. Даже Гарри не смог распутать дело Миртл, а ты смог. Связал её со мной. И, боже, почему я не увидела в тебе угрозу раньше? Но меня тянуло к тебе, как я уже сказала. Ты ведь и внешне неплох, да?

Она левой рукой откинула волосы с его лица и сладко улыбнулась.

— Мне следовало догадаться, что Певреллы просто так не спустят убийство брата. И что они наняли самого лучшего — у них же есть на это средства, не так ли?

Он попытался выдернуть руки, но она зажала их коленями.

— Ай-яй-яй, нехороший мальчик, — прищелкнула она языком, вдавливая колени ему в запястья. — Идея отвлечь меня Луной была гениальна. Вы же работали вместе? О, но я с ней тоже разобралась. Ты бы видел её лицо, когда она отпила того вина. Лицо, когда она всё поняла. И ты… Вломился в мою комнату, чтобы стащить дневник? Понравилось читать? Понравилось знать, как я их убивала? И тогда ты решил, что убьёшь и меня? Ведь ты только притворяешься невинным, но та смерть девушки, которую ты «раскрыл», — не просто вина твоего лучшего друга, ведь так? Юный Шерлок?

Раздался звонок его телефона. Он воспользовался её секундным замешательством и резко перевернул их, оказавшись сверху. Она выругалась, когда её ладонь соскользнула по лезвию — на коже зияла глубокая резаная рана.

Ярость вскипела в ней мгновенно. Это его ошибка. Используя его же собственный вес, давивший на неё, она с силой всадила нож ему в живот, а затем одним рывком сбросила его с себя.

Он захрипел, судорожно пытаясь зажать рану.

— О, Том, — её шёпот был полон сожаления. — нам бы так хорошо было вместе...

Он громко закричал, и она выругалась. Черт возьми, соседи были дома, и они точно услышали. Все же звукоизоляция тут херовая, она сама слишком часто она слышала их по ночам.

— Прощай, — в её голосе появились стальные нотки. — Было приятно с тобой познакомиться.

И она вонзила нож ему в грудь. Снова. И снова. И снова...

Вся в крови, она взглянула на его лицо. Глаза были остекленевшими, пустыми.

Гермиона начала лихорадочно обыскивать комнату в поисках дневника, но вдруг замерла. Чертовы соседи!

Отчётливо было слышно, как за стеной мужчина говорил женщине вызывать полицию, и вот шаги уже приближались к двери.

Времени не было.

Поэтому она сделала то, что умела лучше всего: она исчезла.

Эпилог. Гарри

— Давайте! — скомандовал он, и на этот раз дверь поддалась.
Мистер и миссис Бэнкс стояли в стороне, сжимая друг другу руки. По коридору тянулся кровавый след — сердце Гарри сжалось от страха. Она пропала почти месяц назад, и в его голове не умолкал её имя.

Гермиона, Гермиона, Гермиона.

То, что они увидели внутри… не было тем, чего он ожидал.

— Он мёртв, — констатировал Рон, его веснушчатое лицо побледнело. — Гарри, это же…

— Том Риддл. Её сосед.

Его сознание переключилось на рабочий режим, и он с леденящей точностью осмотрел комнату. Комод — ящики выдвинуты, стул опрокинут, на ковре — разбитая тарелка, лужа супа, нож и кровь, очень много крови.

— Вызовите сюда экспертов, — приказал он одному из агентов. — Кровь в коридоре, скорее всего, от убийцы. Мне нужны отпечатки, нужны имена.

В животе зашевелился холодный ужас, будто лёд пробежал по венам, расползаясь под кожей и оставляя ощущение пронизывающего холода…

Гермиона.

Его шаги стали размеренными, когда он кое-что заметил. В углу, между стеной и плинтусом, был зазор, прикрытый куском дерева, — похоже, тайник для чего-то небольшого… вроде… книги?

Зелёный блокнот, дневник… Дневник Гермионы.

Но посвящен он был не её чувствам.

Он читал, пролистывал страницы, впитывал даты и подробности. Рот у него был приоткрыт, дыхание сбилось, и его физически тошнило от описания того, как она… как она…

— Сэр? — голос донёсся будто издалека, и Гарри поморгал, чтобы вернуться в реальность. — Сэр, ваши указания? Ваша знакомая, возможно, тяжело ранена. Направить группу на поиски?

— Нет… То есть да, — он тряхнул головой, провёл рукой по лицу и отдал чёткий приказ: — Созывайте срочное совещание и объявляйте в федеральный розыск Гермиону Джин Грейнджер.

— Сэр?

— Немедленно! — рявкнул Гарри.

Он не помнил, как выбрался из комнаты, сел в машину. Не помнил дороги. Оцепенение не отпускало его и теперь, когда на него смотрели десятки коллег. Но у него была работа. Это был его долг.

Гермиона… Но она больше не… подруга? А кем она была? Врагом? Больше не улыбчивая, невинная девушка. А просто подозреваемая. Просто очередное имя в списке. Он не позволял себе думать иначе.

У него была работа. Это был его долг.

— Субьект, которого пресса окрестила Волдеморт опознан. Это Гермиона Грейнджер, белая женщина, каштановые волосы… — Он запускал пальцы в её кудри, смеялся над её причёской… — Фотографии и досье уже лежат на ваших столах. Задействовать все подразделения. Её нужно найти, пока она снова не убила. И если какая-нибудь информация просочится в прессу — вы будете проклинать день, когда родились… если она не найдёт вас раньше. Тогда проклинать будет уже нечего.

Он повернулся к фотографии на доске. Гермиона улыбалась, будто ни о чём не тревожась. Ну, тогда она ещё не была самым разыскиваемым человеком в Британии, верно?

— Сэр, вы же знали её? — раздался осторожный голос с задних рядов. Рядом зашуршала одежда Кингсли, но Гарри остановил его жестом.

— Нет, — просто сказал он, снова поворачиваясь к коллегам. — Нет. Оказывается, я её совсем не знал.

_______

¹ «Мой ангел-хранитель» (англ. My Sister's Keeper) — американская драма 2009 года режиссера Ника Кассаветиса, снятая по одноименному роману Джоди Пиколт. Сюжет рассказывает об 11-летней Анне, зачатой как донор для старшей сестры Кейт, больной лейкемией, которая решает подать в суд на родителей за право распоряжаться собственным телом.

² «Оптом дешевле» (англ. Cheaper by the Dozen) — американская кинокомедия 2003 года режиссера Шона Леви, ремейк одноименного фильма 1950 года. Фильм рассказывает историю о большой семье Бейкер, где родители, Том (Стив Мартин) и Кейт (Бонни Хант), воспитывают двенадцать детей. Семья переезжает из маленького городка в пригород, когда Тому предлагают работу футбольным тренером в престижном университете. Вскоре после переезда Кейт уезжает в Нью-Йорк для продвижения своей книги мемуаров, оставляя Тома одного справляться с хаосом и воспитанием дюжины детей, совмещая это с новой ответственной работой.