Глава 9: Молчание.

Правда выше солнца, выше неба, выше Бога: ибо если и Бог начинается не с правды — он не Бог, и небо — трясина, и солнце — медная посуда ©. Василий Васильевич Розанов

***

— О да, Шелдон, я люблю тебя, — в шутку повторяла Пенни, каждый раз, когда аргументы заканчивались. То ли дерзить пыталась, то ли возносила собственные шутки на пьедестал актуальности.

— Я знаю, — важно кивал Купер и выразительно приподнимал брови, качая своей здоровенной башкой. Мол в очередной раз слышал глупость от Пенни, той самой Пенни, что «а разве это не решит энергетический кризис?» или «понятия не имею, о чём ты там трещишь».

— Да-да.

А потом поняла: то, что началось с шутки, к третьему разу превратилось в нечто опасное. Нейтральная среда перестала существовать, плавно, слишком незаметно перетекла в кислотную под действием различных факторов. Катализатором служила забота, которую он неумело использовал с ней, слова Купера, которые так или иначе заставляли её задуматься о содеянном, его попытки быть другом, самым лучшим (и, пожалуй, единственным) другом.

Я люблю тебя, Шелдон? Люблю ли?

От осознания собственных чувств легче не становилось. Даже наоборот. Потому что теперь общаться с Леонардом становится труднее, потому что теперь заниматься сексом с другими парнями кажется предательством. Пенни смотрела на себя в зеркало и понимала очевидно: она себя презирала. Презирала эту похоть, за которой пряталось желание быть любимой, а не просто леди на одну ночь, за алкоголь, застилавший глаза мутной поволокой, за ложь, против воли льющуюся из её красивого рта.

Пенни себя ненавидела и жалела так сильно, что тошно становилось от самой мысли. Бедная несчастная малышка, которую в детстве недо-любил родной отец, а потом… потом не хочется вспоминать.

Шелдон стучит в дверь ровно три раза, сопровождая стук сухими и холодными обращениями. Он взывает к Пенни сквозь тонкую деревянную дверь, жаль, что не как к личному божеству. Скорее, как к подданному или нерадивой соседке, по случайной глупости (в десятый раз) затопившей его квартиру.

— Пенни, это шоколадный торт, прошу. А теперь, когда ты мне должна…

Он проходит внутрь, особо не церемонясь. Проходит и тащит за собой этот странный запах, эти странные мысли и не-одиночество, которым пропахла Пенни с ног до головы. Да кому есть дело до обычной официантки?

— Ладно, раз ты уже зашёл…

…«То можешь остаться здесь навсегда». Этого Пенни никогда не скажет вслух: из-за собственной трусости, из-за неуверенности в правильности поступка. Или, может, она слишком мало выпила.

Храбриться не получается.

— Я пришёл спросить про одну вещь, которая может показаться тебе, не знаю даже почему, неловкой и даже неуместной, — доктор оглядывается по сторонам, брезгливо дёргая уголком рта, и щурится, явно пытаясь смешать шутку и унижение в одно блюдо:
— Пенни, тебя что, ограбили?

— Не смешно уже, — фыркает актриса, — я только со съёмок, не успела прибраться.

— Мне стоит поздравить тебя с успешной карьерой? Потому что твои съёмки не заканчивают, судя по обстановке, никогда.

— Заткнись…

— И, всё же, я могу тебя поздравить?

— Ну, — женщина хмурится, — если только от чистого сердца, но раз уж это ты, то нет. Думаю, тебе стоит прекратить оскорблять мой дом и начать двигаться в сторону выхода.

— Но я не сказал, зачем пришёл!

— Вот именно, — она ставит торт на стол, выискивая место, не забитое грязной посудой и пустыми коробками из-под готовых блюд, и оборачивается, — сейчас ты откроешь рот и мне захочется тебе врезать, милый.

— Почему ты называешь меня «милым»? — в лоб спрашивает он.

— Это сарказм, сладкий, — фыркает Пенни, а у самой сердце в груди вот-вот выпрыгнет на пол и станцует.

— Нет, не сарказм, — уверенно говорит Шелдон.

— Он самый, — гнёт своё женщина, скрещивая руки на груди.

— Нет.

— Да, Шелдон.

— У меня есть сестра-близнец и двое старших братьев, — озвучивает очевидное учёный, — в игру «да-нет» я умею играть. Так что?

— Уйди.

Купер непонимающе вскидывает брови кверху:
— Но ты мне должна! Я принёс торт и…

— Уйди, Шелдон, — Пенни кусает пухлые губы, — иначе я скажу правду и никому от этого проще не станет. Просто уйди, а я придумаю, что солгать потом. Ты поверишь, не волнуйся.

Купер не уходит; Пенни молчит.