Глава 10: Глава 10
Глава 10
1373
0
— Я бы сейчас кого-нибудь «Авадой» приложила за бокал вина, — простонала Джинни, опускаясь на диван.
Гермиона, думавшая о том же самом, открыла шкафчик и схватила первую попавшуюся бутылку — совиньон-блан, точно такой же, каким угощал её Малфой.
Она поморщилась.
Щедро наполнив два бокала, Гермиона обогнула кухонную стойку и присоединилась к лучшей подруге перед телевизором.
— Ты ведь знаешь, что я могла бы установить такой и у тебя в квартире?
— Всё равно было бы не то, — возразила Джинни, принимая вино и завладевая пультом. — К тому же, если я куплю телевизор, Гарри и Тео станут приходить смотреть его ко мне. А я знаю, что тебе втайне нравится, когда мы слетаемся сюда, словно стервятники.
Гермиона едва заметно улыбнулась, пока Джинни переключала каналы.
Она была права, хотя сама Гермиона считала друзей скорее ангелами, чем падальщиками: они приходили на помощь в самые тёмные часы её жизни.
Когда Рон начал возвращаться всё позже, послевоенные панические атаки Гермионы вновь подняли свои уродливые головы.
Они накатывали внезапно, вызванные какой-нибудь мелочью: странной тенью или криками из переулка внизу. Район считался безопасным, но Рон стал для неё защитным одеялом. Когда его не было, Гермиона уже не чувствовала себя так спокойно, как рядом с ним в постели.
После первой панической атаки Джинни переместилась к ней через камин. С тех пор каждый раз, когда Рон уходил, они встречались.
Поначалу Гермиона не рассказывала, что происходило и где находился Рон. Откровенно говоря, ей было стыдно. К тому же она не знала, стоит ли обсуждать проблемы в отношениях с женщиной, которая могла стать её золовкой.
Но оказалось, Джинни и сама ждала возможности поговорить с Гермионой — главным образом о своих проблемах с Молли. Вскоре у них появилась постоянная пятничная традиция: жаловаться на жизнь и смотреть сентиментальные магловские телепередачи.
Особенно Джинни полюбила летние Олимпийские игры и ужасно расстроилась, когда Гермиона сообщила, что они проводятся лишь раз в четыре года.
Сама Гермиона предпочитала зимнюю Олимпиаду, особенно танцы на льду. Ей нравилось, насколько слаженно должны двигаться партнёры, скользя по льду. И сколько доверия требовалось, чтобы не позволить друг другу оступиться или упасть, — и всё это под чувственную музыку.
Гермиона не могла представить ничего романтичнее.
— Кстати, прости, что пропустила эту пятницу.
— А где ты была?
Джинни принялась теребить повязку. Это была нервная привычка, сразу подсказавшая Гермионе, что подруга что-то скрывала.
— Просто дела в магазине. Сама знаешь, как бывает. Но ведь ты знаешь, что, если отправишь сову, я всегда найду для тебя время?
— Даже теперь, когда…
Гермиона не смогла договорить.
Даже теперь, когда мы с Роном больше не вместе?
Джинни повернулась к ней, положив локоть на спинку дивана.
— Я была твоей подругой до того, как вы с Роном официально сошлись, и останусь ею после. Ничего не изменилось.
— Но разве ты не должна… ну, знаешь, встать на его сторону? Семейная солидарность Уизли и всё такое?
— Даже отвечать на это не стану, — сказала Джинни и снова посмотрела на телевизор.
Гермиона отпила вина.
— Я и не переживала.
Она никогда не умела хорошо лгать.
Вскоре Джинни, Гарри и Тео поняли, что за отсутствием Рона скрывалось нечто серьёзное. Даже на самые осторожные вопросы он реагировал раздражённо, а Гермиона отказывалась говорить, куда тот уходил.
Сначала он оставлял её одну по пятницам.
Потом — по пятницам и субботам.
А со временем — почти на все выходные.
По пятницам к Гермионе уже приходила Джинни, поэтому через субботу к ним по каминной сети перемещались Гарри и Тео, приносившие с собой ужин.
Гермиона думала, что более частое присутствие друзей покажет Рону, что именно он упускал. Но тот, наоборот, воспринял их визиты как разрешение возвращаться ещё позже.
Если Рон приходил, когда гости всё ещё были в квартире, то вёл себя так, будто просто проводил время в более избранном обществе.
Все знали, что люди в этой комнате были его ближайшими друзьями.
Но никто не говорил ему об этом прямо.
Гермиона попыталась представить Рона сегодня ночью в детской спальне в «Норе».
Спал ли он?
Смотрел ли в потолок?
Или вовсе отказался от попыток уснуть и теперь мерил комнату шагами, придумывая, как её вернуть?
Она придвинулась к Джинни, убрала длинные волосы с её плеча и положила на него голову.
На краткий миг Гермиона задумалась, не рассказать ли ей всё. Не выложить ли начистоту и не провести ли вскрытие ещё не остывшего тела своих отношений с Роном.
Это было плохой идеей по множеству причин.
Во-первых, вина она выпила недостаточно.
Во-вторых, могла упомянуть Малфоя.
Что Джинни подумает о её ночи с ним?
Осудит ли за то, что Гермиона вообще согласилась принести Обет?
Что, если в рассказе она будет говорить о Малфое слишком тепло, слишком благосклонно отнесётся к проявленной им доброте? Не заставит ли это Джинни встать на сторону брата?
Гермиона не вынесла бы потери поддержки самой близкой подруги.
Как и всякий достойный гриффиндорец, Джинни ненавидела Малфоя в школьные годы, а во взрослой жизни у них почти не было причин пересекаться. Хотя Малфой якобы дружил с Тео, они никогда его не видели.
До вчерашнего дня Гермиона уже целую вечность о нём не вспоминала.
Да и зачем, если весь волшебный мир старался оставить прошлое позади?
Когда Гарри начал встречаться с Тео, все отнеслись к нему настороженно. Однако Тео прилагал огромные усилия, чтобы искупить свои поступки, и Гермиона ценила его откровенность.
Поначалу он настаивал, что остальные его друзья со Слизерина тоже изменились, и Гермионе хотелось ему верить.
Но Рон поспешил заметить, что Тео отличался от них, потому что не принимал Тёмную метку.
Остальные сказать такого не могли.
Мнение Рона многое значило для Гарри. Возможно, поэтому Тео перестал поднимать эту тему и ни разу не привёл к ним никого из слизеринцев с их курса.
Даже Пэнси, с которой Гермиона работала каждый день.
Рона возмущало высокое положение Пэнси в Министерстве, хотя та не скрывала, что сожалела о своих поступках во время битвы за Хогвартс. Она отстранилась от отцовских кампаний за права чистокровных и отказывалась появляться на материнских приёмах.
В отличие от Тео, Пэнси не пыталась ни с кем примириться. Её колючий ум всегда раздражал Рона, поэтому близки они так и не стали.
Если бы Гермиону заставили признаться, она бы сказала, что Пэнси и её прямолинейность ей скорее нравились.
Не считая Пэнси, Джинни Уизли была самой рассудительной ведьмой из всех знакомых Гермионы.
Джинни не заходила настолько далеко, чтобы дружить со слизеринцами, но и не разглагольствовала о том, насколько они ужасны.
Возможно, к Малфою она тоже отнеслась бы непредвзято.
Если Гермионе понадобится рассказать о произошедшем, Джинни наверняка справится. Её это, вероятно, даже не выбьет из колеи.
Вероятно.
Лучше не рисковать.
По экрану поползли титры приторного телефильма.
Гермиона поцеловала Джинни в щёку.
Из спальни появился Живоглот. Подёргивая усами, он дал понять, что Гермионе пора спать.
— Со мной всё будет хорошо, Джинни.
— Знаю. Но я с удовольствием останусь сегодня. И на всю оставшуюся неделю тоже. А когда мы разберём вещи Рона, я смогу отнести их ему на работу.
Гермиона потянулась и зевнула.
— Нет, я сама справлюсь. Вещей много, и среди них наверняка есть личные.
Они с Роном жили вместе, но так и не объединили свои жизни по-настоящему.
Гермиона принесла кухонную утварь и диван.
Рон — посуду и сундуки.
Она безмолвно поблагодарила богов за то, что они сохранили отдельные сейфы. Наверняка это упростит раздел всего остального.
Одежду и личные вещи Рона упаковать будет нетрудно. Гермиона не станет оскорблять его, возвращая подарки, сделанные за долгие годы. Свою немногочисленную мебель ему всё равно было некуда поставить, да и вряд ли она его волновала.
Да, Гермиона управится за один день.
Упакует всё, доставит в «Нору» — и покончит с этим.
Покончено с Роном.
Покончено с мечтой стать частью клана Уизли, с желанием растить рыжеволосых мальчиков и кареглазых девочек, которые играли бы со своими двоюродными братьями и сёстрами.
Покончено с единственным будущим, в которое она когда-либо верила.
— Не пытаюсь тебя опекать, но всё произошло совсем недавно, и ты ещё не успела осознать случившееся. Позволь мне остаться. Хочешь, я сама расскажу Гарри и Тео?
— Нет, я им скажу. Мы договорились завтра встретиться за обедом. Лучше уж сразу выпить костерост и покончить с этим, — поморщилась Гермиона. — Ты принесла сумку с вещами на ночь?
Джинни покраснела.
— Боже, должно быть, я забыла её у… у… э-э…
— У Гарри и Тео? — Гермиона выгнула бровь.
Разве Джинни только что не была у них? Как она могла забыть сумку?
— У Гарри и Тео. Точно.
— Очевидно, ты совершенно вымоталась.
Гермиона вытащила палочку из копны кудрей и трансфигурировала комплект пижамы из постельного белья, которым пользовалась на раскладном диване.
— Вот. В эти выходные я так и не успела заняться стиркой.
— Мне всё равно, в каком состоянии твоё бельё. Иди сюда, дорогая, — проворковала Джинни, не обращая внимания на пижаму.
Гермиона устроилась в её объятиях.
— Всё будет хорошо.
— Я знаю, — поспешно сказала она.
— Перестань. Хоть раз позволь мне самой сказать тебе, что всё будет хорошо. Потому что ты знаешь, что так и будет. Я знаю, что знаешь. Но на этот раз тебе придётся прожить все чувства. Ты привыкла оставлять место для эмоций всех окружающих, но свои нельзя вечно заталкивать поглубже.
— Хорошо.
— Потребуется время, и тебе придётся набраться терпения. Возможно, это не самая сильная твоя сторона, но у тебя есть я, Тео, Гарри, твои родители… Ты всегда можешь ненадолго съездить к маме с папой или устроить себе небольшой отпуск. Ты не одна.
— Спасибо, Джин.
— Мне жаль, что мой глупый брат причинил тебе боль.
Если бы только Гермиона могла рассказать Джинни, насколько сильно ей сейчас было больно. Всё тело ныло, словно один огромный синяк, — мягкое, болезненно-чувствительное. А ведь к этому добавлялись ещё и резкие потрясения последних суток…
В голове эхом прозвучал голос Малфоя.
Гермиона, он причиняет тебе боль? Если бы причинил… ты пришла бы ко мне?
Она покачала головой.
Боги, как же она устала.
— Давай ложиться.
Через десять минут Гермиона выключила свет в ванной и обнаружила, что Джинни уже мирно спала на боку, а Живоглот свернулся клубком в изгибе её коленей.
До того как Гермиона почистила зубы, она чувствовала себя совершенно измотанной.
Теперь же сон как рукой сняло.
Она потянулась к сумочке на прикроватной тумбочке, достала долговые расписки и снова изучила руны, а затем убрала бумаги в ящик.
В голове зародилась идея — подобно дыму, поднимавшемуся над углями последних двух дней.
Из всего этого могло выйти что-нибудь хорошее.
Завтра Гермиона отпросится с работы, что в последнее время случалось крайне редко. Затем отправится на собрание «Ал-Анона», по традиции пообедает с Гарри и Тео, после чего займётся освобождением Джастина и Чжоу от той дьявольской сделки, которую они заключили с Малфоем.
Начать всё с чистого листа казалось идеальным решением.
Гермиона легла рядом с Джинни и закрыла глаза.
Она ворочалась с боку на бок, но сон не приходил. Живоглот раздражённо мяукнул, потянулся и снова улёгся. Гермиона перепробовала все привычные способы, однако мысли никак не желали утихать.
Она вернулась на кухню и посмотрела на бутылку совиньон-блана.
Это было куда безопаснее зелья сна без сновидений.
Гермиона налила ещё один бокал и покрутила светлое вино, стараясь не думать о том, как одна-единственная ночь перевернула всю её жизнь.
Гермиона проснулась поздно.
Она похлопала ладонью по постели в поисках Джинни, но обнаружила лишь мягкую хлопковую простыню. Быстро выполнив сокращённую версию утреннего распорядка, Гермиона накормила Живоглота и наскоро съела несколько ложек густой каши, которую Джинни оставила под согревающими чарами.
Совы у Гермионы не было, поэтому послать на работу письмо о том, что она берёт отгул, не представлялось возможным. Вместо этого она связалась через камин с Пэнси в Министерстве.
Пэнси выгнула бровь при виде растрёпанных волос Гермионы и мятой пижамы, решила, что та страдала от похмелья, и посоветовала отоспаться.
Закончив разговор, Гермиона заметила почти заполненную картонную коробку с одеждой Рона — явный признак того, что Джинни намеревалась помочь разделить вещи независимо от желания Гермионы.
Она улыбнулась, радуясь, что сегодня у неё стало на одну задачу меньше.
Слава Мерлину за друзей, которые понимали: Гермиона ужасно не любила просить о помощи, но прекрасно умела её принимать.
Повинуясь внезапному порыву, она выбрала ещё одно платье из поездки на Капри.
Красное, в мелкий белый горошек, с короткими рукавами и запахом. Оно подчёркивало изгибы фигуры и прекрасно сочеталось с эспадрильями.
Платье было талисманом более счастливого времени.
Более счастливой Гермионы.
Она хотела вновь испытать то чувство, но на этот раз — самостоятельно.
Гермиона оставила волосы распущенными, и тугие кудри подпрыгивали у неё за спиной при каждом шаге. Подхватив расшитую бисером сумочку и ещё раз убедившись, что долговые расписки бывших однокурсников лежали внутри, она заперла квартиру и торопливо спустилась по лестнице.
По пути на еженедельное собрание «Ал-Анона» в магловской части Лондона лицо ласкали тёплые солнечные лучи.
Обычно после встречи Гермиона сразу спешила на работу.
Но не сегодня.
Она проскользнула в боковую дверь старой церкви и по указателям спустилась в подвал, где один из примерно двенадцати постоянных участников приветствовал её кивком. Гермиона налила себе кофе, взяла бесплатную выпечку и внезапно осознала: теперь, когда над ней больше не висели долги Рона, она могла позволить себе небольшие удовольствия — например, свежие кексы из маленькой кофейни возле Министерства.
Гермиона села в последнем ряду. Складной стул заскрипел, когда она одёрнула подол платья, прикрывая колени.
Она кивнула ведущей — высокой женщине с ярко-синими волосами и длинной нефритовой подвеской. Та доброжелательно улыбнулась и объявила о начале собрания. Несколько опоздавших заняли свои места, держа в руках пенопластовые стаканчики и круассаны.
— Сегодня у нас есть гости? — спросила ведущая. — Кто-нибудь пришёл впервые?
Молодой мужчина в потрёпанной футболке потёр затылок и нервно огляделся, прежде чем выйти вперёд.
— Добро пожаловать, — сказала ведущая, протягивая ему жетон и заключая в объятия. — Продолжайте приходить.
Гермиона склонила голову во время молитвы о душевном покое. Хотя она не была религиозна, знакомые слова приносили утешение.
Ведущая предложила желающим высказаться. Несколько знакомых Гермионе людей по очереди подходили к слегка перекошенной трибуне и делились своими историями и трудностями.
Не успела она опомниться, как уже сидела на самом краю стула, нервно подёргивая ногой.
— Хотите выйти к нам? — мягко спросила ведущая.
Гермиона покачала головой, однако уже поднялась и направилась вперёд.
Прежде она никогда не выступала на собраниях.
— Привет, я Гермиона.
Она неловко помахала рукой и стиснула края трибуны.
— Мой партнёр… то есть теперь, полагаю, уже бывший партнёр… страдает зависимостью. Он играет на деньги, и…
В голове поплыло, во рту пересохло.
Ведущая коснулась нефритовой подвески и ободряюще кивнула Гермионе.
Здесь никто её не знал.
Разумеется, эти люди видели её прежде, но не знали по-настоящему.
Они не станут осуждать.
Она могла сказать что угодно.
Могла рассказать всю неприглядную историю.
— Вчера вечером мы расстались. Он сделал крупную ставку и проиграл дом своих родителей, а затем ожидал, что я его верну. Денег у меня не было, и… мужчина, которому он проиграл дом…
Гермиона не могла произнести следующие слова и с трудом сглотнула.
— Я согласилась на то, о чём при нормальных обстоятельствах никогда бы даже не задумалась, — выдавила она. — А хуже всего то, что этот мужчина обращался со мной по-доброму. Он и пальцем меня не тронул, но мой бывший… Когда я вернулась домой, ему было всё равно, что произошло. Он не хотел ничего слышать. Хотел притвориться, будто этого никогда не случалось. Его мать ждала нас на ужин, а он даже не дал мне времени осмыслить произошедшее. Нам пришлось поехать, и в конце концов я больше не выдержала.
Гермиона окинула взглядом лица остальных участников, ища поддержки или хотя бы — чёрт возьми — жалости.
— В пылу ссоры я сорвалась и рассказала его семье о зависимости. Я не должна была этого делать, понимаю, но мне было так больно… понимаете? А потом мне пришлось выбраться оттуда, и я оставила его с ними. Теперь всё кончено.
— Он был моим лучшим другом. Мы ходили на семейную терапию. Работали над отношениями — по крайней мере, я работала. Но всё это время в глубине души он нисколько не сожалел о своих решениях. То есть я оставалась ему верна, хотя он был предан казино гораздо сильнее, чем мне. А теперь оглядываюсь назад и думаю… кажется, я уже давно его не любила. Мне было его просто жаль.
— Я не знаю, что со мной случилось. Три года назад я носила это платье, когда всё было хорошо, а сегодня надела его, будто могла вернуть то счастье. Но его больше нет. И Рона больше нет… Всё кончено. И я не знаю, станет ли моя жизнь когда-нибудь снова хорошей.
Собственная откровенность напугала Гермиону.
Она отшатнулась от трибуны, словно та её обожгла. Ведущая зааплодировала, и к ней присоединились остальные.
Гермиона вернулась на место.
Новичок в потрёпанной футболке молча поднял в её честь переполненную чашку чая, расплескав немного через край.
Внезапно Гермиона почувствовала, что и сама была переполнена до краёв — печалью, сожалением и страхом перед будущим.
Избегая взгляда ведущей, она прижала сумочку к груди и вскочила со стула. Подошвы пискнули по линолеуму, когда Гермиона торопливо направилась к выходу.
Гермиона скользнула на диванчик в их привычном месте для обеда — ресторане «Дочь фермера» — и стала ждать Тео и Гарри. Это заведение, родственное «Дырявому котлу», появилось в Косом переулке в рамках расширения бизнеса его владелицы Ханны Эббот. Высокие потолки, современный интерьер и восхитительные веганские блюда пользовались огромной популярностью.
Гермиона огляделась, втайне надеясь увидеть добрую улыбку Ханны среди поваров, нарезавших свежие овощи и фрукты на открытой кухне.
Но её там не было.
Более того, сегодня в переполненном ресторане Гермиона не узнала ни одного человека.
В отсутствие знакомого лица, способного отсрочить неизбежное, она начала обдумывать, как сообщить Гарри и Тео о расставании.
Можно повести себя зрело.
Мы с Роном решили прекратить отношения. Решение было обоюдным, и мы надеемся в дальнейшем сохранить дружбу.
Можно сказать всё неопределённо. Гарри и Тео знали о зависимости Рона больше всех остальных, поэтому им необязательно было раскрывать каждую ужасную подробность.
Я рассталась с Роном и до сих пор в шоке. Пока не могу об этом говорить.
Или выбрать третий вариант — тот, к которому ей меньше всего хотелось прибегать.
Уязвимость.
Между нами с Роном всё кончено. Окончательно. Боюсь, всё шло к этому уже очень давно. Но ещё сильнее мне страшно. Страшно, что я перестану помнить хорошие времена. Что потеряю его дружбу. Что потеряю вторую семью. Если вы встанете на его сторону, я лишусь обоих лучших друзей. А что, если Джинни решит, что обязана помочь брату, и тогда я снова останусь совершенно одна в волшебном мире? Что, если меня невозможно любить? Что, если со мной действительно слишком сложно, я прилагаю чрезмерные усилия и всё же каким-то образом остаюсь недостаточной?
Гермиона всё ещё не решила, сколько именно готова рассказать.
И совершенно не ждала реакции Тео.
Он не скрывал, что не любил Рона — особенно в роли парня Гермионы. Но Тео знал лишь нынешнего Рона, а не храброго, стратегически мыслящего, покрытого веснушками мальчика, который держал в руках меч Гриффиндора.
Не лучшего друга Гарри Поттера.
Не мужчину, в которого Гермиона влюбилась после победы в войне.
Она и сама больше не знала этого мужчину.
Прежде чем Гермиона успела взвесить все варианты, Гарри скользнул на сиденье напротив.
— Привет. Прости, мы опоздали.
Тео внимательно осмотрел тёмно-зелёную виниловую обивку и лишь затем занял место рядом с Гарри.
— У нас объявилась неожиданная гостья. Рыжие волосы, проблемы с мамочкой.
— Тео, — предостерёг Гарри.
Для неподготовленного наблюдателя Гарри и Тео могли показаться классическим случаем притяжения похожих людей. У обоих были тёмные волосы и зелёные глаза, оба носили одинаковые стандартные мантии Министерства. Они болели за одну квиддичную команду, обожали ужасные шутки и, не имея семьи, безгранично любили друзей.
Но Гарри всегда выглядел слегка помятым, тогда как Тео следил за внешностью с педантичной тщательностью.
Тео был надменным, а Гарри относился ко всему спокойно и непринуждённо.
Гермиона обожала их.
Официант положил на стол меню и поприветствовал гостей. Он был молод, вероятно, совсем недавно окончил Хогвартс, и поверх рубашки шамбре на пуговицах носил фартук.
Для нового поколения мантии стали пережитком прошлого, и Гермиона не могла этому не радоваться. Магловская одежда была гораздо удобнее и меньше стесняла движения.
Они заказали напитки — воду для Тео, чай для Гермионы и Гарри, — после чего воздух сгустился от тягостного молчания.
— Значит, вы уже поговорили с Роном?
Гарри протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Да. И Гермиона, просто чтобы ты знала…
Тео перебил его и оттолкнул меню:
— Ты действительно провела ночь с Драко, чтобы вернуть «Нору», потому что Рон проиграл её?
Она отвернулась.
— Да.
Тео выругался, и Гермиона поморщилась.
— Это не моё дело, но вы… — Гарри замолчал, однако она поняла смысл вопроса. — Поэтому вы расстались?
— Мы не спали друг с другом, если ты об этом спрашиваешь. Рон сказал, что спали?
— Он сказал, что не знает, чему верить.
Слова вонзились ножом в живот.
Как Рон вообще мог думать, что она переспала с Малфоем? Гермиона была с ним предельно честна.
Когда он сказал, что не хотел ничего слышать, ей следовало понять: Рон действительно ничего не услышит.
Не услышит её.
Покидая вчера вечером «Нору», Гермиона держала Джинни за руку и пылала праведным гневом. Тогда ей казалось, что ситуация находилась под контролем. У неё был план — или хотя бы его набросок.
Взять отгул, чтобы прийти в себя.
Начать собирать вещи Рона.
Анонимно сообщить «Пророку» о расставании.
Гермиона даже решила поступить благородно и заявить, что они разошлись из-за непримиримых разногласий.
До прошлого вечера ей и в голову не пришло бы, что следует первой изложить свою версию событий, прежде чем Рон — или, упаси Мерлин, Молли — успеет рассказать журналистам о разрыве что-нибудь другое.
Но после чудовищной лжи за ужином…
Желудок Гермионы скрутило.
Рон мог солгать семье и даже газетам.
Но Гарри?
Ей и в голову не приходило, что он побежит к Гарри и наполнит его уши переписанной версией истории.
Рон ей не верил.
Осознание этого всё ещё медленно проникало внутрь.
Впрочем, Гермионе не требовалась его вера. Да, только она и Малфой знали, что произошло той ночью в «Серпенти», но Рону она никогда не лгала.
По крайней мере, намеренно.
Если уж на то пошло, Гермиона была единственным человеком в его жизни, который всегда говорил ему правду.
Возможно, в этом и заключалась часть проблемы.
Гарри смотрел на неё так, словно Гермиона могла рассыпаться в любую секунду, а он готовился подхватить обломки.
Она давно усвоила, что её слёзы никогда не побуждали окружающих к действию — ни волшебный мир в целом, ни тем более Рона. Поэтому Гермиона постепенно посвятила себя тонкому искусству полагаться лишь на собственные силы.
Мнение Гарри и Тео как друзей имело для неё значение. Но их представления о том, в каком душевном состоянии она должна была находиться после завершения многолетних романтических отношений, никак не определяли её поступки.
Гермиона привыкла держать себя в руках.
Это стало второй натурой.
— Я сказал этому придурку, чтобы он тебе поверил, — с безразлично искривившимися губами произнёс Тео. — Я знаю, что ты любишь Рона, но вы оба намеренно закрываете глаза на его склонность всегда выставлять себя в наиболее выгодном свете.
Он не ошибался.
— Что ещё Рон вам рассказал?
Гарри вздохнул.
— Сказал, что ты раскрыла его семье правду об азартных играх и рассталась с ним во время воскресного ужина. Джинни встала на твою сторону и ушла вместе с тобой. А ещё он считает, что Малфой настроил тебя против него.
— В общем, твой бывший… Яйца Салазара, до чего же приятно это произносить… считает, что в расставании виноват Драко, — сказал Тео.
Официант принёс напитки, и Гермиона, внезапно ощутив страшную жажду, схватила стакан Тео и осушила его одним глотком.
Гарри понизил голос:
— Ты в порядке?
— Всё хорошо, — заверила Гермиона и сразу возненавидела дрожь в собственном голосе. — Рон ошибается, Гарри. Ты ведь это понимаешь? Мы расстались не из-за Малфоя.
— Понимаю.
— Но время, проведённое с ним, позволило мне кое-что увидеть со стороны. Мы поужинали, немного поговорили и легли спать. Вот и всё.
На самом деле не совсем всё.
— Более того, до самого моего ухода мы неплохо проводили время. Никогда не думала, что скажу подобное, но… знаешь, он не так уж плох.
— Он сильно изменился, — признал Гарри. — Мы не видели его целую вечность, но, вероятно, он крупнейший спонсор Тео. Без пожертвований Малфоя исследование, опубликованное Тео в этом году, вообще бы не состоялось.
— Драко, — с нажимом произнёс Тео имя своего друга и, как оказалось, благотворителя. — Единственная причина, по которой мы добились в этом году таких серьёзных успехов. Возможно, я выяснил, как удалять Тёмные метки, но почивать на лаврах не собираюсь. Впереди ещё много работы ради жертв Тёмной магии по всему миру.
Он применил «Агуаменти» и с привычной точностью наполнил стакан, не упустив ни единой капли.
Значит, Малфой был тем самым анонимным жертвователем, финансировавшим экспериментальные неврологические исследования Тео?
Мозг Гермионы впитал новую информацию и потянулся к ней, словно она имела особое значение. Однако Гермиона подняла меню, и смутное ощущение рассеялось.
— Что произошло перед твоим уходом?
Поглощённая изучением меню, Гермиона почти не услышала Гарри.
— М-м?
— Ты всегда заказываешь сезонный салат, — сказал он, постучав по обратной стороне меню. — Я спросил, что случилось утром перед твоим уходом. Ты сказала, что до того момента вы хорошо проводили время.
Дыхание Гермионы сбилось.
Она вовсе не собиралась делиться подробностями пребывания с Малфоем.
Всё, что происходило в «Серпенти», должно было остаться в «Серпенти».
— Ничего особенного. Я просто торопилась увидеть Рона, а он меня не дождался, и я…
Гермиона внезапно осознала, что бо́льшую часть гнева обрушила на Малфоя.
Он пытался извиниться.
Она вспомнила неподдельную боль в его голосе, и сердце подступило к горлу.
Рон не мог выдавить из себя извинение, если только не требовалось сохранить лицо. Но даже в таком случае в его словах не было и половины тех чувств, которые скрывались в глубине глаз Малфоя, когда двери лифта закрывались.
На краю поля зрения замаячил официант, и Гермиона подозвала его жестом.
Они сделали заказ. Молодой волшебник, вероятно почувствовав мрачное настроение за столом, без единого слова поспешил на кухню.
— Не способен даже на самый необходимый минимум, — фыркнул Тео, провожая взглядом поспешно удалявшегося официанта. — Всё как на свадьбе.
— Тео, — произнёс Гарри с угрозой в голосе.
— Он вообще не явился бы, если бы я не оттащил его от игровых столов. В день собственной свадьбы мне пришлось в одиночку ехать в город за шафером жениха. А он даже не соизволил меня поблагодарить.
Гермиона поморщилась при воспоминании.
Рон тогда был с мутным взглядом и на всё огрызался, утверждая, что и сам успел бы вовремя, а они напрасно подняли тревогу.
Гермиона мёртвой хваткой сжимала букет подружки жениха, пока стебли маргариток не сломались и не осыпались на пол.
Но она не устроила сцену.
Протянула Рону «Протрезвин».
Улыбнулась.
А когда он пришёл в себя, Рон выглядел раздавленным сожалением. Прижав ладонь к сердцу, он пообещал, что подобное больше не повторится.
Обещание оказалось бессмысленным.
У Гарри Поттера мог быть лишь один день свадьбы.
И Гермиона навсегда запомнит, как провела то утро в тревоге, беспокойстве и дурноте.
— Подожди, — сказала она, внимательно посмотрев на Тео. — Ты говорил, что в день свадьбы забрал Рона из квартиры.
Тео хотя бы хватило порядочности смутиться.
— Прости, дорогая. Я не хотел расстраивать тебя ещё сильнее. Сначала зашёл в квартиру, но, увидев на столешнице несколько фишек, догадался, где он может быть.
И куда сбегал по выходным.
— Значит, ты знал? Всё это время ты знал?
— Не всё время, — ответил Тео, опуская взгляд. — Всего несколько месяцев. В своё оправдание скажу, что в тот день я не рассказал и Гарри. Отложил до конца медового месяца.
— И я благодарен тебе за это, — сказал Гарри, слегка склонив голову в его сторону. — За то, что поехал за Роном и подумал о моих чувствах. Я помню лишь, как был счастлив.
Черты Тео смягчились.
Гермиона перетянула расшитую бисером сумочку на колени и принялась в ней рыться.
— В конечном счёте значение имело именно это, да, — произнёс Тео, отстранившись. — Но нельзя отрицать, что Рон уже долгое время ведёт себя неподобающим образом. Полно тебе, Гарри. Где-то ведь нужно провести черту, и, по-моему, он совершенно точно её переступил.
Гарри кивнул.
— Ещё как переступил. Я ему об этом сказал, Гермиона.
— Но вы всё равно стараетесь оставаться его друзьями, — прямо сказала она.
— Мы не можем его бросить. Это же Рон. А вдруг он…
Гермиона сглотнула, когда в сознании начали возникать мрачные картины различных способов, которыми Рон мог покончить с собственной жизнью.
— Знаю. Я тоже об этом беспокоилась. Но я перепробовала всё. Мы ходили на семейную терапию, а прямо перед этой встречей я была в «Ал-Аноне». Это не считается предательством, если…
Гермиона не позволила себе договорить:
Это не считается предательством, если он первым предал меня.
— Я часто видел такое во время дежурств в отделении Януса Тики, — вмешался Тео. — Человек чувствует, будто у него выбили почву из-под ног, и… ну, сами понимаете. Но, по-моему, мы слишком долго потакали Рону. Разумеется, хорошо, что он посещал с тобой семейную терапию, но в «Ал-Анон» ты ходишь одна, верно? Он отказывается?
— Да, — подтвердила она. — Думаю, мне эти встречи помогли. Возможно, попробую ещё и индивидуальную психотерапию.
— Психотерапия — это всегда хорошая идея. Скажи, если понадобится рекомендация.
— Обязательно.
Гарри поёрзал на сиденье.
— Возможно, это и так очевидно… Хотя, не знаю, может, всё-таки нужно сказать вслух. Я согласен: всё зашло слишком далеко. Но мы не можем заставить его обратиться за помощью. Если ты действительно перепробовала всё, сомневаюсь, что наш с Тео разговор с ним что-то изменит.
— Неужели слишком наивно надеяться, что теперь, когда Молли узнала о его занятиях, она наконец увидит правду? — предположил Тео. — Возможно, ей удастся до него достучаться.
У Гермионы дрогнули губы.
— Сомневаюсь. Скорее всего, она просто завалит его дополнительной работой в магазине, чтобы он не мог никуда уходить. Посадит под замок.
— Он наколдует лестницу, — вздохнул Гарри.
Перед ними появилась еда, но несколько мгновений никто не притрагивался к своей тарелке. Друзья обменялись беспомощными взглядами.
Наконец Гермиона наколола вилкой помидор из салата. Яркий сок и семена брызнули на зелёные листья, и все принялись за еду.
От кислоты во рту появился неприятный привкус, пока Гермиона собиралась с духом, чтобы заговорить снова.
Она ненавидела просить о помощи.
Ещё сильнее ненавидела казаться маленькой и слабой.
Куда подевалось вчерашнее пламя?
Почему она не могла призвать его сейчас?
Слова вырвались жалким писком:
— Гарри, я понимаю, что ты должен поддержать Рона, но мне тоже нужна твоя поддержка.
Гарри посмотрел так, будто она его ударила.
— Я поддерживаю тебя прямо сейчас. И всегда буду рядом.
— Этот обед был запланирован заранее. Мы каждый понедельник обедаем вместе, — сказала она. — Послушай, я не знаю… Иногда мне кажется, будто Рон не способен поступить плохо. Я слышу, как ты говоришь, что он перешёл черту. Но мне нужно, чтобы ты и правда в это поверил. По-настоящему. Рон зависим. Он воспользовался мной, чтобы решить проблему, которую создал сам. И я действительно могла пострадать.
Сердце выбивало в груди тревожный ритм — быстрый и лихорадочный.
Неужели она действительно это говорила?
Здесь?
Вслух?
Гарри долго молчал. Когда он наконец заговорил, голос прозвучал хрипло:
— Ты права. Совершенно права. Прости меня, Гермиона. Я пытался притворяться, что всё в порядке и проблемы Рона временны.
— Знаю. Я делала то же самое. Но сегодня, после Мал… «Ал-Анона», — быстро поправилась она.
Тео нахмурился.
От этого мужчины ничего не ускользало.
— Я поняла, что это притворство нанесло мне глубокую рану. Мне грустно, я злюсь, но прежде всего — мне больно. Я продолжала бороться, отдавая этому все силы. Но я устала.
— Конечно, устала, — сказал Гарри.
Он лучше многих знал, каково это — устать от борьбы.
Гермиона съела ещё один кусочек, тщательно прожевала и лишь затем продолжила:
— Я не могу контролировать его зависимость. Рон должен сам захотеть измениться. А до тех пор я не могу быть с ним в романтических отношениях. Возможно… возможно, не смогу даже после того, как он изменится. Если вообще изменится. Я больше не представляю, как могла бы снова любить его таким образом.
Истина собственных слов потрясла Гермиону, и она едва не выронила вилку.
— Гермиона, не пойми неправильно, но я тобой очень горжусь, — сказал Тео. — Никогда не думал, что ты сумеешь с ним расстаться. Ты заслуживаешь человека, который будет ставить тебя на первое место.
— Спасибо, — ответила она, опуская взгляд на колени.
Гарри положил ладони на стол.
— Что мы можем сделать, чтобы тебя поддержать? Разумеется, никому ничего не расскажем.
— Вы не представляете, насколько я вам за это благодарна. Может быть… Может быть, мы просто перестанем это обсуждать? Рон и попытки ему помочь занимали такую огромную часть моей жизни в последние несколько лет, что, кажется, я забыла о некоторых вещах, которые делают меня… мной. Мне нужно немного пространства, чтобы заново понять, кто я такая. И я хочу стать лучшей подругой. Возможно, снова полюбить свою работу. Кто знает?
Чем больше Гермиона говорила, тем привлекательнее звучала эта идея.
Пришло время выяснить, кем была Гермиона Грейнджер и кем ещё могла стать, когда бывший больше не тянул её назад.
— Молодец, Гермиона, — сказал Гарри, и его лицо озарила понимающая улыбка.
— Только не забывай иногда развлекаться, — произнёс Тео, отпивая воду. — Если тебе понадобится кто-нибудь, умеющий держать язык за зубами, я с радостью устрою знакомство.
Гермиона напряглась.
Прозвучало так, словно у него уже был кто-то на примете.
— С чего ты взял, что ей вообще нужно с кем-то встречаться? Гермиона всегда была независимой женщиной.
Гермиона провела остатками салата по лужице заправки.
В школьные годы Гарри был слишком занят войной с Волдемортом, чтобы замечать моменты, когда она проявляла далеко не такую уж независимость. Разумеется, он уловил напряжение между ней и Роном во время всей истории с Лавандой, но с лёгкостью отмахнулся и от её слёз, и от прочих проявлений женской чувствительности.
До Святочного бала они даже не воспринимали её как девушку.
А потом, когда косметика была смыта, а барвинковое платье лежало скомканным на полу башни Гриффиндора, всё стало как в сказке о Золушке: карета вновь превратилась в тыкву, а лошади — в мышей.
Она снова стала Гермионой.
Одной из мальчишек.
Умницей.
Но не красивой девушкой, за которой им хотелось бы ухаживать.
После войны Рон наконец образумился и понял, что она всё это время находилась прямо у него под носом. Ему не пришлось обходить дома со стеклянной туфелькой. В начале восьмого курса он просто предложил ей вместе сходить в Хогсмид.
Они рассматривали витрины, смеялись и пили сливочное пиво со взбитыми сливками. Гермиона знала, что денег у него немного, но это не имело значения — особенно когда Рон протянул руку через шаткий деревянный столик, взял её ладонь и не отпускал, даже когда им пришлось возвращаться в замок.
Она любила его безмерно.
Её первая любовь.
И теперь всё было кончено.
Навсегда.
Она снова стала Гермионой.
Самой выдающейся ведьмой своего поколения.
Трудоголиком.
Но не женщиной с нежным сердцем.
Неужели так трудно было поверить, что у неё имелись мечты помимо заваленного бумагами стола и орденов Мерлина?
Что она хотела любви?
Собственных детей?
— Нет, на самом деле мне кажется, что я была созависимой, — сказала Гермиона, подзывая официанта. — Счёт, пожалуйста.
— Все мы в какой-то степени созависимы, — заметил Тео.
— Это правда. Война такое с людьми делает.
Гарри забрал у официанта счёт и положил достаточно денег, чтобы оплатить всё.
— Спасибо.
— Не за что. Кстати, ты всё ещё свободна на время поездки в честь моего дня рождения? Август наступит быстрее, чем кажется, а я знаю, каким бывает твоё расписание.
— Гарри Джеймс Поттер, будто я когда-нибудь пропущу твою поездку на день рождения. Разумеется, я буду.
По крайней мере, если Рон не поедет.
Но это они обсудят позже.
Все трое одновременно поднялись из-за стола и вышли под унылый лондонский дождь.
Тео раскрыл над тёмными кудрями зонт и Гарри шагнул под нейлоновый купол. Гермиона тем временем пыталась справиться со своим зонтом — прозрачным, в форме пузыря, с нарисованными кошками, которые на разных стадиях запутывались в клубках пряжи.
— Увидимся на следующей неделе, Гермиона?
Она кивнула и помахала им рукой, пока они вместе удалялись по темневшему тротуару.
Гермиона не понимала, почему продолжала стоять на месте, наблюдая за уходившими волшебниками, пока от влажного воздуха её волосы не распушились до совершенно немыслимых размеров.
Возможно, ей требовалось убедиться, что друзья были счастливы, словно это чувство могло оказаться заразным и передаться ей при достаточно долгом контакте.
Или проникнуть в нервную систему посредством осмоса.
Возможно, если изучать их достаточно внимательно, она сумела бы понять чувство, обжигавшее её изнутри.
Ратуша встретила её с распростёртыми объятиями.
Проходя мимо главной стойки, Гермиона улыбнулась библиотекарю и проскользнула в секцию фэнтези для взрослых. В понедельник после обеда посетителей было немного, поэтому она без труда достала из сумочки палочку, трижды постучала по задней стене и прошептала пароль:
— Александрия.
На стене проступила мерцающая арка, и Гермиона шагнула сквозь неё в волшебную библиотеку.
Она оккупировала первый попавшийся свободный стол и, вновь изучая долговые расписки в мягком свете факелов, призвала книги из нескольких разделов. Привычный ритуал напомнил об учёбе в Хогвартсе, и с губ сорвался удовлетворённый вздох. Стоило Гермионе закрыть глаза, и она почти ощущала, как прохладный шотландский воздух ласкал лицо, врываясь через открытое окно рядом с её любимым местом среди многовековых фолиантов.
Интуиция подсказывала, что тексты о древних рунах помогут перевести наиболее сложные символы. Не меньше часа Гермиона корпела над книгами, отыскивая редкие руны, выжженные на пергаменте. Некоторые удалось обнаружить быстро — они относились к защите и магическим узам. Однако большинство оказалось либо архаичными, либо, возможно, изобретёнными самим Малфоем.
Следующими были книги по снятию проклятий. Гермиона сопоставила неузнанные руны с движениями палочки, необходимыми для распространённых и редких проклятий.
Связывание.
Заточение.
Ментальная или физическая связь.
Даже расторжение и разрыв — на случай, если движения следовало выполнять в обратном порядке.
Ничего не совпадало.
— Может, их получится уничтожить, — пробормотала Гермиона. — Как крестражи. Это всего лишь бумага.
Она достала из сумочки котёл, поставила на стол и положила внутрь расписки.
— Инсендио, — прошептала Гермиона.
Безрезультатно.
И где только взять клык василиска, когда он так нужен?
Она испробовала ещё несколько заклинаний.
— Эванеско. Экспульсо. Диффиндо.
Взмах палочки получился слишком широким: раздражение лишило Гермиону привычной точности, и она порезала палец.
Ничего такого, с чем не справился бы быстрый «Эпискей», но Гермиона всё равно отругала себя. Сейчас меньше всего следовало допускать небрежность.
Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза и сжала переносицу, заставляя себя думать.
Использовал бы Малфой заклинание, имевшее для него личное значение?
Гермиона содрогнулась, не в силах представить, как он применяет «Сектумсемпру» всякий раз, когда требуется расторгнуть соглашение. Но код доступа к распискам уже был сентиментальным — даже для человека с бесчисленными татуировками.
Возможно, она располагала не всей информацией.
Возможно, в столе Малфоя хранился шифр. Это казалось вероятным. Хотя, зная его, самые часто используемые руны он наверняка помнил наизусть.
Гермиона отправилась искать книги о договорах и выяснила, что в любом контракте обязательно должны быть перечислены все условия. Расписки Малфоя выглядели совершенно законными, но где же тогда находился текст?
Он не мог просто его спрятать.
Или мог?
— Апарециум.
Гермиона подавила победный возглас, когда прежде невидимые чернила начали проявляться.
Загадочные символы оказались вовсе не рунами, а неполными буквами. Вертикальные черты «Т», ножки «Р» и прочие элементы начертания, необходимые мозгу для распознавания текста, отсутствовали.
До настоящего момента.
Насыщенно-зелёные штрихи Малфоя открыли не только обязательные юридические формулировки, но и способ уничтожения расписки.
Сегментум Филум.
Заклинание измельчения.
Ну конечно.
Также требовалась капля крови человека, который выплатил или погасил долг. Зелёный круг отмечал место, куда следовало нанести кровь.
Гермиона не знала, подействует ли её кровь, ведь она не была ни Малфоем, ни одним из заёмщиков.
Но попытаться могла.
Прежде чем она успела задуматься, разумно ли заниматься магией крови в общественной библиотеке, Гермиона коснулась палочкой кончика пальца, вызвав единственную алую каплю.
Когда она навела палец на круг, взгляд выхватил с пергамента несколько строк.
Продолжает отказываться от предложенной помощи.
Запрет на посещение «Серпенти» сроком на шесть месяцев.
Предложение остаётся в силе бессрочно.
Но едва Гермиона усомнилась в разумности своего поспешного решения, кровь коснулась расписки, и та очистилась, словно грифельная доска.
Оставалось лишь измельчить её и выбросить обрывки в мусорную корзину.
Результат оказался разочаровывающе будничным.
Гермиона залечила палец, собрала сумочку и вернула книги на соответствующие полки. Она думала, что освобождение двух бывших однокурсников от долговых оков принесёт больше радости — особенно учитывая, что речь шла об азартных долгах, наверняка обложенных чудовищными процентами.
Но Гермиона даже не изучила их настолько подробно.
Вся операция — от начала до конца — была безрассудной.
Возвращаясь через магловскую часть Гилдхолла и выходя за коричневые двустворчатые двери, Гермиона мысленно отчитывала себя за содеянное. Она вновь поддалась привычке отгораживаться от всего мира ради решения проблемы — чаще всего созданной ею самой — и не задумалась, что в действительности означает решить её.
В сумочке завибрировал мобильный телефон.
Гермиона достала его и ответила, не взглянув на экран. Её номер был только у двух человек: Ричарда и Хелен Грейнджер.
Её родителей.
Она никогда не упускала возможности поговорить с ними.
Не после того, как едва не потеряла их навсегда.
— Привет, дорогая! — бодро произнесла мать.
Её голос звучал громко и отчётливо даже на фоне грохота крышки, упавшей на медную кастрюлю.
— Что сегодня на ужин? — со смехом спросила Гермиона.
Выйдя на пенсию, мама постоянно экспериментировала на кухне, а отец с огромным энтузиазмом поддерживал все её кулинарные приключения. Он с аппетитом поглощал тарелку за тарелкой пад-тая, качо-э-пепе, мамалыги и многого другого.
— Если тесто не получится, то еда навынос, — рассмеялась мать. — Но в идеальном мире — вареники.
— Звучит восхитительно.
— Почему бы тебе не приехать к нам на ужин?
При мысли о маминой стряпне у Гермионы потекли слюнки.
День выдался долгим. В библиотеке она провела гораздо больше времени, чем собиралась, и лишь теперь осознала, насколько проголодалась и хотела пить.
Отец наверняка приготовил лимонад — в хрустальном кувшине, который им с Хелен подарили на свадьбу почти тридцать лет назад. Гермиона могла бы наполнить бокалы, развлечь родителей историями с работы и, возможно, завершить вечер дружеской партией в «Клуэдо».
Но воображаемая картина мгновенно рассыпалась, когда мать продолжила:
— Мы с вами и Роном уже целую вечность не виделись. Скажи ему, чтобы приходил как следует проголодавшимся, потому что начинки у меня хватит на двойную порцию…
О боже.
Рон.
Расставание.
Она ещё не рассказала матери.
Гермиона остановилась прямо посреди тротуара.
Голову заполнил треск — резкий, скрежещущий и громкий.
Невыносимо громкий.
Кто-то выругался и толкнул её плечом. Гермиона опомнилась и снова двинулась вперёд, ускоряя шаг по направлению к ближайшей точке аппарации.
— Мам, папа рядом?
— Прямо здесь. Хочешь с ним поговорить?
— Эм… Можешь включить громкую связь? Мне нужно кое-что вам рассказать.
На последних словах голос сорвался.
Громкость изменилась, а затем раздался голос отца:
— Что-то случилось, дорогая?
— Рон больше не будет приходить. Мы… Мы расстались.
— Ох, Гермиона, — произнесла мать. — Когда это произошло?
— Вчера вечером. Я собиралась позвонить, но пыталась со всем разобраться и…
— Он круглый идиот, — возмутился отец. — Ни один человек в здравом уме не расстался бы с моей дочерью. Подумать только, я приглашал его поиграть со мной и ребятами в сквош. Он, разумеется, ни разу не согласился, но приглашение всегда оставалось в силе.
— Я думала, вы обсуждали свадьбу.
Гермиона вздохнула.
— Я думала, что мы движемся к браку. Или убеждала себя в этом. Но я не была до конца честна с собой. И с вами тоже, потому что всё было вовсе не так безоблачно, как я рассказывала.
— О, мы знали, — сказала мать.
— Что?
— Дорогая, мы твои родители. Думаешь, мы не замечаем, когда ты несчастна? Когда дело нечисто? Но вмешиваться в твою личную жизнь — не наше дело. Ты взрослая и вполне способна принимать собственные решения. Мы поддерживаем и тебя, и твой выбор.
— Рон не так уж плох, — добавил отец.
Гермиона услышала, как мать открыла и закрыла духовку.
— Я не пытаюсь осуждать твой выбор кавалера, особенно теперь, когда он уже бывший кавалер. В школьные годы он был тебе прекрасным другом. Между вами существовала настоящая связь.
— Рыбы и Дева. С точки зрения астрологии хорошее сочетание, — задумчиво произнесла мать.
— Астрология — это ещё не всё, Хелен.
— Я и не говорю, что всё! Мы с тобой говорим об одном и том же. У Рона был потенциал. Но не знаю… Что-то казалось неправильным. Ты проводила много времени у его родителей, а когда наступала пора навестить нас, он всегда рвался поскорее уйти.
— Во-первых, — вмешалась Гермиона, — я не верю ни в астрологию, ни в прорицания, ни в прочую чепуху. И вам не следует. Разве вы с папой не Овен и Дева? Якобы одно из худших сочетаний? И всё же вы самая счастливая пара из всех, кого я знаю. А насчёт Рона… Пожалуй, лучше просто рассказать. У него проблемы с азартными играми.
Отец тихо присвистнул.
— Спускал ваши сбережения, да? Поэтому вы не поехали с нами в Грецию? Я не поверил в эту чушь про лихорадку чёрной кошки.
Гермиона кивнула, хотя родители не могли её видеть.
— У него её не было, хотя такая волшебная болезнь действительно существует. Рон уже давно играет слишком много. Мы ходили на семейную терапию, но она не помогала.
— Молли и Артур знают?
— Не знали, но вчера на воскресном ужине я сорвалась, и теперь знают, — со вздохом ответила Гермиона. — Нам следовало расстаться ещё давно, но я любила его, понимаете?
— Конечно, любила. Но он никогда не боролся за тебя, дорогая. Не так, как ты боролась за него, — мягко сказала мать. — Похоже, ты долго хранила его тайну и несла это бремя. Никто ничего не подозревал?
— Гарри, Тео и Джинни знали. Но не всю правду.
— Жаль, что ты нам не рассказала.
— Мне тоже. Но я боялась, что вы начнёте подталкивать меня к расставанию раньше, чем я буду готова.
— Возможно, так бы и случилось, — признал отец. — Что же наконец придало тебе сил?
Гермиона добралась до точки аппарации — давно не работавшей красной телефонной будки, спрятанной в конце переулка. Запыхавшись, она протиснулась внутрь и прислонилась затылком к стеклу.
Над головой замерцала лампочка, и Гермиона закрыла глаза.
Она не думала, что обрушиться на Рона ей помогла именно сила. По её мнению, он просто довёл её до предела.
Сломил.
Растоптал.
Она была хрупкой, ломкой и слабой.
В сознании возникла череда образов.
Малфой кормил её с вилки за ужином, внимательно слушая каждое слово.
Тревога на его лице, когда она проснулась ночью, и попытки успокоить её, чтобы она снова уснула.
Её собственное отражение — румяное, сияющее — после пробуждения в его объятиях.
Наконец Гермиона ответила:
— Не знаю. Наверное, я впервые по-настоящему посмотрела на себя в зеркало.
В голосе отца звучало тёплое одобрение:
— Ты очень мудрая, Гермиона.
— Не уверена, папа.
— Приедешь к нам на ужин?
Она задумалась.
Родители станут окружать её заботой и уговаривать остаться на ночь. Гермиона не знала, сможет ли сегодня войти в свою старую спальню. В прошлый раз она была там с Роном. Они опьянели от вкусной еды, напитков и мечтаний о будущем — о времени, когда у них появятся собственный дом и собственный хрустальный сервиз.
По крайней мере, об этом мечтала она.
— Нет, мне нужно вернуться домой. Живоглот наверняка умирает от голода.
— Тогда, может быть, на выходных? Или мы сами приедем и заполним твой холодильник? Тебе нужно питаться.
Гермиона обхватила рукой урчащий живот.
— Да, может, на выходных. Я вам напишу?
— Хорошо. Нам очень жаль, что тебе приходится через это проходить, дорогая, — сказала мать. — Мы с папой тебя очень любим.
— Я вас тоже, — ответила Гермиона, с трудом сохраняя самообладание.
Завершив разговор, она позволила руке с телефоном безвольно опуститься вдоль тела.
Небо стало лилово-серым и темнело с каждой минутой.
Надвигалась гроза.
Но прежде чем отправиться домой, Гермионе предстояло выполнить ещё одно поручение.
Она аппарировала в Лютный переулок.
После войны некогда захудалая улица, подобно значительной части Лондона, преобразилась и теперь стала центром ночных развлечений. Кроме того, именно здесь располагалась круглосуточная совиная почта.
Гермиона шла по неровной брусчатке, опустив голову. Сейчас ей меньше всего хотелось наткнуться на кого-нибудь с работы. Она взяла личный день, а не больничный, поэтому, даже увидев её, коллеги не имели права расспрашивать о причине столь необычного отсутствия.
На Пэнси можно было положиться: та никому не расскажет о предполагаемом «похмелье».
И всё же Гермиона не хотела случайно выложить коллегам всю правду о Роне или позволить доброжелателям затащить её в ночной клуб.
А хуже всего — и то и другое одновременно.
Вечеринка из жалости ей не требовалась.
Когда Гермиона нырнула внутрь, совиная почта оказалась почти пустой. Тощий мужчина взял деньги и даже не моргнул, услышав просьбу отправить письма анонимно. Он лишь указал дрожащим пальцем в сторону тёмной задней комнаты.
Гермиона поблагодарила его и поспешила по коридору.
Разогнав паутину и выбрав дружелюбную одноглазую сову, она написала два послания. Для каждого использовала разные формулировки — на случай, если Джастин и Чжоу когда-нибудь сравнят письма.
Или, что ещё хуже, если они попадут к Малфою.
Гермиона отложила перо, когда желудок снова заурчал. Но на этот раз причиной был не столько голод, сколько чувство вины.
Чжоу и Джастин проиграли в заведении Малфоя деньги, которых у них не было, — совсем как Рон. Разумеется, им не следовало этого делать, но «Серпенти» заманил их внутрь.
И кто такая Гермиона, чтобы отказаться помочь им выбраться из столь несправедливого положения, если ей представилась такая возможность?
Она привязала письма к лапам совы и отправила её в ночь.
Но вместо ожидаемого восторга от освобождения двух бывших однокурсников из оков несправедливых долгов в животе развернулось тяжёлое ощущение неправильности.
Как бы она отреагировала на новость, что кто-то погасил долги Рона?
Пришла бы в ярость.
Испытала бы унижение.
Ты ведь тоже погасила его долг, — напомнила себе Гермиона. И посмотри, чем всё закончилось. Он винит тебя в крахе ваших отношений. Ты поставила на кон саму себя, а теперь осталась одна.
Но её чувства уже ничего не меняли.
Долговые расписки перестали существовать — стёртые и измельчённые в недрах волшебной части Гилдхолла.
Письма были отправлены.
Пути назад не осталось.
Гермиона торопливо вышла из совиной почты, вернулась к точке аппарации и сосредоточилась на уютном здании, которое называла домом.
Она не собиралась возвращаться настолько поздно.
Ступни болели, а Живоглот, вероятно, и правда умирал от голода.
Гермиона всегда ненавидела приходить домой после наступления темноты. Не то чтобы она жила в опасном районе — квартал был чистым и спокойным.
Однако в сознании логика сражалась со страхом.
Разумеется, за дверью квартиры её не поджидали егеря, готовые куда-нибудь утащить.
И всё же этой ночью она могла не уснуть.
Гермиона подумывала сварить большую кастрюлю кофе и вообще не ложиться. В конце концов, она пропустила целый рабочий день, а Мерлин свидетель, Кормак в её отсутствие наверняка ни черта не сделал.
Он относился к установленным ею срокам как к необязательным рекомендациям, даже когда всё управление дышало ему в затылок. Гермиона испытывала бы на работе вдвое меньше стресса, если бы ей позволили его уволить. Но у Кормака имелись высокопоставленные друзья, поэтому ей приходилось вечно тащить на себе его ленивую задницу.
Возможно, после заключения соглашения с кентаврами она наконец сможет подумать об увольнении.
Теперь, когда Гермиона снова осталась одна, это действительно стало возможным.
Мысль о том, как она в одиночестве пьёт кофе на кухне, пока восходит солнце, а Рона нет рядом, вызвала ощущение, будто кто-то вывернул всё её тело наизнанку.
Или это был лишь знакомый, но неприятный рывок за пупком, уносивший её прочь.
Гермиона приземлилась на тротуаре, пошатнулась, и по позвоночнику пронёсся разряд адреналина.
Не егерь.
Но здесь кто-то был.
И его присутствие нельзя было назвать совершенно неожиданным.
Драко Малфой стоял под фонарём, освещавшим крыльцо её дома. Одной ногой он упирался в стену, а язык изнутри нажимал на щёку.
Волосы были художественно растрёпаны, а одежда — более повседневной, чем Гермиона когда-либо на нём видела: облегающая белая футболка и чёрные брюки.
В руках Малфой вертел палочку.
Гермиона попыталась изобразить возмущение, хотя сердце отчаянно колотилось.
— Откуда ты знаешь, где я живу?
Его взгляд мгновенно метнулся к ней.
Холодный.
Невозмутимый.
— Твой парень указал этот адрес во всех долговых обязательствах.
Гермиона скрестила руки на груди, не потрудившись его поправить.
— Его нет дома.
— Я ждал не его.
Она переминалась на ноющих ступнях.
С момента её ухода из «Серпенти» не прошло и сорока восьми часов. Малфой совершенно не походил на человека, явившегося извиняться за своё поведение утром после их ночи.
Не то чтобы поступки самой Гермионы при ближайшем рассмотрении выглядели намного лучше.
Нет, его холодность была лишь маской.
Теперь она знала Малфоя достаточно хорошо, чтобы это понять.
Гермиона проследила за движениями его рук — языком, которым недавно научилась свободно владеть.
Теперь они говорили с ней.
Раздражение.
Нетерпение.
Настороженность.
Неужели Малфой уже узнал о краже?
— Чего ты хочешь, Малфой?
Он оттолкнулся от стены.
— Того же, чего хочу всегда, Грейнджер. Получить то, что мне причитается.
— Я ничего тебе не должна, — ответила она, стараясь говорить уверенно.
Но всё же слегка задрожала, особенно когда его глаза сузились.
— Не строй из себя дурочку. Ты дальше всех от этого определения.
Гермиона твёрдо стояла на каменной дорожке, глядя на него снизу вверх.
Он занимал господствующую позицию — и в прямом, и в переносном смысле.
— Не понимаю, о чём ты.
— Тогда, пожалуй, вызову авроров. Должно быть, я ошибся. Твой приятель Поттер всё ещё служит в их рядах, верно?
Гермиона побледнела.
Гарри наверняка проявит снисхождение и не позволит её арестовать, но ничто — совершенно ничто — не было страшнее его разочарования.
Она представила, как Гарри качает лохматой головой, пока Малфой перечисляет на длинных пальцах совершённые ею преступления.
— Подожди, — сказала Гермиона. — Подожди.
Он не остановился.
Напротив, начал медленно приближаться.
— Долговые расписки «Серпенти» волшебные. Чары фиксируют каждый заём и каждую выплату. Представь моё удивление, когда сегодня я открыл учётную книгу и увидел, что две расписки вернулись к должникам, которые по чистой случайности оказались нашими бывшими однокурсниками, однако в моих хранилищах не появилось ни единого нового галлеона. И тогда я задумался: кто был единственным живым существом, имевшим доступ к моему столу и достаточно времени наедине, чтобы разгадать код, стащить расписки из ящика и вынести их? Поначалу я решил, что сошёл с ума.
Малфой понизил голос до пугающего тона и спустился к ней на одну ступеньку.
— Гермиона Грейнджер? Воровка?
— Я могу объяснить…
— Не сомневаюсь. Только объяснения меня не интересуют. Я знаю, зачем ты это сделала.
Гермиона вскинула подбородок.
— Думаешь, ты всё обо мне знаешь, потому что мы провели вместе одну ночь?
— Знаю довольно много, а остальное могу вывести логически. Ты не переносишь азартные игры ни в каком виде. И у тебя всегда был нюх на безрассудные поступки и безнадёжные дела. Хочешь знать, что я думаю? Ты принялась шпионить, увидела знакомые имена и забрала расписки, смутно намереваясь погасить долги. Решила, что совершаешь доброе дело, а возможность утереть мне нос стала приятным дополнением.
Её раздражало, насколько легко он её прочитал.
— Если я это сделала, то поступила правильно. Я не одобряю азартные игры, но могу принять, что они существуют и люди будут продолжать играть. Чего я принять не могу, так это того, что хроническим игрокам позволяют не останавливаться и заключают с ними особые сделки, чтобы они и дальше подпитывали свою зависимость. Ты разрушаешь жизни, Малфой.
— Если бы я не предлагал им особые условия, они отправлялись бы в другое место. И поверь, другие казино предлагают совсем не то, что я. Или ты не прочитала мелкий шрифт?
Никогда прежде Гермиона так сильно не жалела, что была гриффиндоркой.
Если бы сегодня в библиотеке она просто не торопилась, то знала бы всё о методах Малфоя.
Но нет.
Она слишком стремилась как можно быстрее избавиться от расписок.
Он поднял брови, ожидая ответа.
Пойманная с поличным, Гермиона простонала:
— Чтобы понять, как их уничтожить, потребовалось больше времени, чем я ожидала. Поэтому нет, мелкий шрифт я не читала. Хотя дело было не столько в его размере, сколько в невидимости.
— Значит, ты признаёшься.
— Признаюсь! — выкрикнула она, вскинув руки. — Тебе обязательно нужно было это услышать? Почему ты сразу не вызвал авроров?
Малфой провёл рукой со словом «LUCK» по волосам, демонстрируя нижнюю часть рукава из татуировок.
— Я не большой поклонник наказаний, особенно тех, которые Министерство раздаёт направо и налево, — с вызовом произнёс он. — И меня не беспокоит возмещение потерь. В моём деле есть поговорка: «Казино всегда выигрывает».
— Знаю, — ответила Гермиона, поморщившись. — Маглы говорят то же самое.
— Тогда ты понимаешь, что деньги всё равно ко мне вернутся. Ты думаешь, что помогла Финч-Флетчли и Чанг, но они придут снова. Тебе хоть раз пришло в голову, что я не просто так держал их расписки именно там? Или ты считаешь, что они единственные люди в мире, задолжавшие «Серпенти»?
— Разумеется, нет. Но почему расписки находились в запертом ящике? Ты лично одолжил им деньги?
Малфой вздохнул.
— У тебя слишком мягкое сердце.
Гермионе нечего было ответить.
Его губы дрогнули, словно молчание одновременно удивило и заинтересовало.
— Мы в расчёте, да? Мне жаль, что я утащил тебя на целую ночь в свой дворец греха и разврата. И если эта выходка была твоим способом отомстить за то, как я всё испортил в конце, то поздравляю — ты меня достала. Украла прямо у меня из-под носа и осталась жива, чтобы об этом рассказать.
— Тебе… жаль?
Он спрыгнул с оставшихся ступеней и с обречённостью во взгляде протянул ей руку со словом «LOVE».
Было ли это рукопожатие простой данью приличия или окончательным жестом прощания?
Гермиона не могла сказать.
Какой-то части её казалось, что в его выражении читалась разочарованная надежда — словно Малфой хотел, чтобы происходящее стало чем-то другим.
Но чего именно он желал, Гермиона ещё никогда не понимала настолько плохо.
— Мне жаль. Надеюсь, в следующий раз я увижу тебя на первой полосе «Пророка» с блестящим камнем от Уизела.
Малфой тяжело сглотнул, словно каждое слово стоило ему усилий.
— С бриллиантом, если у него осталась хоть капля здравого смысла.
Гермиона смотрела на протянутую руку, осмысливая услышанное.
Представила, как принимает её, крепко пожимает, а затем наблюдает, как он аппарирует в душную летнюю ночь.
На землю упали первые капли дождя, оставляя тёмные пятнышки на светлом тротуаре.
Спасибо, что не сдал меня аврорам.
Спасибо, что назвал мягкосердечной. Что увидел во мне нечто нежное и доброе.
Спасибо, что хочешь моего счастья.
Последняя мысль сломила её.
Прежде чем Гермиона успела что-либо сказать или сделать, из глаз хлынули крупные горячие слёзы, застилая зрение.
Разумеется, она не заплакала в объятиях Джинни.
Не заплакала, сидя за одним столом с лучшим другом и его мужем.
И не заплакала во время разговора с родителями.
Это было бы слишком логично.
В этом не было бы того особого жгучего унижения, которое теперь пронзало лёгкие, когда любой прохожий мог стать свидетелем её боли.
Разумеется, впервые она должна была заплакать именно здесь.
Перед ним.
Гермиона показывала слабость за слабостью мужчине, который много лет назад заставлял её чувствовать себя ничтожеством.
Вся тяжесть решений, принятых за последние две ночи, обрушилась на неё тонной кирпичей.
Золотых кирпичей.
Сейчас рядом должен был находиться Рон.
Должен был её утешать.
Собирать осколки.
Теперь всё потускнело: их дружба, любовь, мечты.
А возможно, они всегда были такими, просто Гермиона, словно дура, приняла пирит за настоящее золото.
Она не знала.
Знала лишь то, что обязана двигаться дальше, а мужчина перед ней превращал это в нечто невозможное.
В какой-то момент Малфой опустил руку.
Теперь он приближался к Гермионе словно к раненому зверю — тихо и осторожно.
— Ты ведь плачешь не из-за меня, принцесса?
Гермиона отрицательно покачала головой и прижала сумочку к груди, когда тело содрогнулось от нового рыдания.
Дождь усилился.
Скоро они промокнут насквозь.
Малфой снова шагнул вперёд, и гнев вернулся на его лицо — втрое сильнее прежнего, кипящий и перерастающий в ярость.
Челюсть напряглась, кулаки сжались.
Он стиснул палочку так крепко, что на руке вздулись толстые вены.
Гермиона испуганно съёжилась, когда с кончика вырвались раскалённые красные искры, с шипением погасшие под ливнем.
В следующее мгновение она ощутила на бёдрах его руки — тёплые и крепкие.
Малфой не колебался.
Одним плавным движением он взвалил Гермиону на плечо и направился вверх по ступеням, задержавшись лишь затем, чтобы выбить входную дверь ногой.
Та с отвратительным грохотом ударилась о внутреннюю стену из шлакоблоков.
— Малфой, — всхлипнула Гермиона, с мокрым от дождя и слёз лицом.
Не добившись внимания, она крикнула:
— Драко! Куда ты собрался?
Он продолжал подниматься, перехватил её повыше и прорычал:
— Я собираюсь его убить.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!