Глава 3: Глава 3

Глава 3

1373

0

Mот Molwe
Поделиться

Она ожидала взрыва. Рыжая молния метнётся через комнату, тело перелетит через мебель, из груди вырвется глухое рычание мужчины, защищающего женщину, которую любит.

Но Рон молчал.

И не двигался.

Рон никогда не был лидером. Гарри — в силу выпавшей ему судьбы — семь лет вёл их через ад и обратно. А потом Рон стал полагаться на Гермиону: на восьмом курсе она прокладывала им дорогу через все сложности, буквально таща его за рукав неловко связанных свитеров. Вскоре и она начала проводить с ним рождественские утра, разворачивая собственные свитера.

Он связан с любовью, — неизменно повторяла Молли, пока Гермиона раскрывала очередной свёрток и обнаруживала багровый свитер с кривоватой золотой буквой «Г» на груди.

Теперь целая куча таких свитеров пылилась на дне её шкафа.

И сейчас в горле тоже встал ком, пока она смотрела на своего парня и мысленно умоляла его хоть что-нибудь сделать. Хоть что-нибудь сказать в её защиту.

Только через мой труп, ты, хорьковая морда.

Размечтался! — а затем быстрый удар в лицо.

Гермиона — самый дорогой для меня человек. Я никогда не попрошу её унизиться ради тебя. Я люблю её.

Рон перебирал пальцами правой руки — нервная привычка, которая заодно выдавала: он размышляет над предложением.

Будто кто-то выхватил из огня раскалённый уголь и бросил ей прямо в желудок. Там он сердито зашипел в кислоте, и нечем было его погасить. Он продолжал жечь и жечь — совсем как правда, которую Гермиона пока не была готова услышать.

И правд было две, поняла она, пока желудок сводило и мутило.

Первая: Рон ничего не скажет.

Вторая — гораздо, гораздо более тяжёлая: он хотел, чтобы она согласилась.

Она ему не принадлежала, и он это знал.

Но, как и с документами на дом, он был готов выложить её на стол в качестве ставки. Готов бросить в яму к одной коварной змее, не заботясь о ядовитом укусе. По крайней мере, ставя «Нору», Рон не думал, что она действительно окажется в лапах Малфоя.

Но здесь никакой игры случая не было.

Исход был известен заранее.

Малфой умел ждать — этого у него не отнимешь. Он не отводил от неё глаз и ни разу не посмотрел на Рона. Ладони Гермионы внезапно стали влажными, будто Рона вообще не было в комнате и остались только они с Малфоем.

Её нижняя губа дрогнула.

Она словно снова стала девятнадцатилетней старостой школы, прячущейся за гобеленом и подслушивающей, как Пэнси Паркинсон стонет и задыхается под Малфоем.

Это было исключительно из интеллектуального любопытства.

Вот и всё.

К тому же ей требовался материал для наблюдений: Лаванда, очевидно, не слишком хорошо обучила Рона.

Тогда всё услышанное казалось скорее отталкивающим — прерывистые, задыхающиемя всхлипы, издаваемые Пэнси, ее беспомощность и полная отдача происходящему. Но спустя годы Гермиона уже знала это чувство.

И теперь порой скучала по нему.

Но представить Малфоя рядом с собой она не могла.

Нет — не хотела.

— Категорически нет, — твёрдо сказала Гермиона.

Малфой выглядел разочарованнее, чем, по её мнению, имел право.

— Дама сказала своё слово.

Гермиона снова посмотрела на Рона.

Тот сгорбился, складываясь почти знаком вопроса; вся его поза выражала безнадёжность и покорность. На челюсти темнела щетина, глаза потускнели.

Работа в магазине выматывала. Каждый день толпы покупателей осаждали «Всевозможные волшебные вредилки Уизли» в поисках дешёвых развлечений, сметали товары с полок и испытывали переносные болота, хотя прямо на упаковке крупными буквами значилось: «Пожалуйста, обратитесь за помощью к сотруднику». Рон изо дня в день отвечал на одни и те же вопросы разгневанных родителей о правилах возврата и бесконечно спорил о том, насколько морально вообще продавать столько товаров, из-за которых ничего не подозревающие люди попадали в неловкие ситуации.

И хотя его смена заканчивалась в пять, порой он оставался до шести и дольше, утешая братьев и сестру — а чаще Молли. Материнское горе всегда остаётся свежим, и её случай не был исключением.

Хотя иногда оно проявлялось с подозрительно удобной своевременностью.

Но Рон никогда не видел в поступках своей семьи ничего злонамеренного или манипулятивного. Любое чувство было для него настоящим и болезненным. А если рана оставалась открытой потому, что корочку снова и снова сдирали, не давая коже зажить, — что ж, по его мнению, это лишь показывало, насколько глубока их утрата.

Гермиона же, скептичная и по природе, и по воспитанию, давно поняла: любые критические замечания о семье её парня и их бесконечном круге горестей лучше просто проглатывать.
Ну, по крайней мере, она пыталась.

Вот только у этих мыслей была раздражающая привычка снова карабкаться вверх по пищеводу и заявлять о себе в самые неподходящие моменты.

И всё же Гермиона любила каждого из Уизли как братьев и сестру, которых у неё никогда не было. Она часто ходила с Джинни на поздние завтраки и обнаружила, что обожает слушать старые волшебные сказки, когда Билл разыгрывал их по ролям для своих детей. В суррогатной матери Гермиона не нуждалась, но с некоторой неохотой позволяла Молли играть эту роль. Артур напоминал ей собственного отца: тот тоже мудро держался в стороне, оказывая поддержку, когда она была нужна, но в основном занимался своими многочисленными магловскими компьютерами.

Рон же без труда перелетал от одного семейного бедствия к другому, не пропуская ни одного дня рождения и ни одного внезапно устроенного поминального ужина. Он присылал сову из магазина, сообщая о планах в «Норе», возникших в последнюю минуту; о том, что Гермиона тоже должна присутствовать, прямо никогда не говорилось, но всегда подразумевалось.

В последнее время такие просьбы поступали всё чаще. Уже дважды срочные послания рушили её планы выпить после работы с бывшим коллегой Блейзом Забини, который как раз искал себе замену в некоммерческой организации, добивавшейся реальных перемен в положении магических существ. Гермиона отчаянно хотела, чтобы её кандидатуру рассмотрели.

Но ради Рона она бросала всё.

Её любовь к нему давно была чем-то большим, чем физическое влечение. Это была верность — качество, которым сам Рон прежде мог похвастаться далеко не всегда. С возрастом он стал преданнее. Гермиона только хотела, чтобы хоть часть этой преданности выражалась поступками, а не словами.

Сейчас же, казалось, у него не было ни того, ни другого.

— Подожди, — сказала она.

Что-то внутри неё разбилось, когда на лице Рона мелькнуло облегчение. Он чуть выпрямился, и Гермиона ждала, что он заговорит.

Ты не обязана этого делать, Гермиона.

Я сам всё испортил. Я сам и исправлю.

Спасибо, что готова оплатить мои грехи собой, любимая, но должен же быть другой выход.

И снова он промолчал.

Он позволил ей принять удар на себя.

В глубине души Гермиона понимала: это их Рубикон. Стоит его перейти — назад дороги уже не будет. Но если она ничего не сделает, семья Рона лишится дома.

Она лихорадочно искала другой выход. Все Уизли были вложены во «Всевозможные волшебные вредилки Уизли», стоявшие на бесценном участке Косого переулка. Они могли бы продать недвижимость и затем арендовать её обратно. Но в долгосрочной перспективе это было ужасное решение. После войны цены на жильё взлетели, а магазин, хотя сейчас и приносил прибыль, ещё ни разу не переживал серьёзного экономического спада. Как им потом купить другой дом, достаточно большой для всей семьи, особенно с учётом хрупкого состояния Джорджа?

И как они вообще могли потерять «Нору» — последнее место, где сохранились счастливые воспоминания о Фреде?

Именно это окончательно решило всё.

— Я согласна. Одна ночь.

Всего одна ночь. Ради всего святого, ей приходилось переживать и худшее — ее пытали. Что такое одна ночь рядом с человеком, который когда-то просто стоял и смотрел на это?

Сегодня он смотреть не будет, — подумала она и сглотнула. Что Малфой сочтёт возбуждающим в постели? Кто знает, чего он захочет?

И ведь речь шла не о каком-то одном коротком эпизоде. Нет, она соглашалась провести с ним целую ночь.

По крайней мере, нужно было заранее оговорить границы.

А сможет ли Рон после этого смотреть на неё по-прежнему? И, что куда важнее, сможет ли она сама смотреть на себя так же? Не останется ли у неё чувство, будто Малфой каким-то образом оставил на ней свой след?

Малфой ухмыльнулся, как кот, дорвавшийся до сливок. Он потёр ладони, и кольца блеснули на свету.

— Одна ночь с Гермионой — без фокусов? — спросил Рон жёстким тоном, не допускавшим возражений.

Гермиона немного сникла от того, насколько легко Рон смирился с этой мыслью.

Она упрямо вскинула подбородок и шагнула к своему бывшему заклятому врагу.

— Если ты говоришь серьёзно, то принесёшь Непреложный обет. Одна ночь с тобой…

— В моей постели, — уточнил Малфой.

— В твоей постели, — подтвердила она. — А ты возвращаешь Рону документы на дом и полностью отказываешься от любых прав на него. Но я хочу ещё кое-что.

Он приподнял бровь.

— Я готов торговаться.

Было кое-что, чего Гермиона хотела уже очень давно. Сильнее, чем кольца, сильнее, чем новой работы.

И теперь у неё появился шанс это получить.

— Я хочу, чтобы ты навсегда запретил Рону играть здесь.

Рон открыл рот, собираясь возразить, и из него посыпалась целая череда протестов.

Ты не можешь.

Ты не станешь.

И её личный фаворит:

Гермиона, это несправедливо!

Раньше Гермиона уже кричала бы на него, готовая снова вступить в одну из их односторонних ссор.

Тебе вообще есть дело до того, чем я здесь рискую? Почему ты тоже не должен чем-нибудь пожертвовать?

Почему тебя устраивает, что женщины разгребают последствия твоих ошибок? Особенно я?

Ты меня вообще любишь?

На последнем вопросе она покачала головой, и кудри скользнули по кончику носа.

Конечно, Рон её любил.

Это не подлежало сомнению.

Разве?

Гермиона отмахнулась от настойчивого внутреннего голоса. Сейчас, когда она буквально торговалась за право распоряжаться собственным вечером, проваливаться в эту кроличью нору было бессмысленно. Её уже включили в сделку с дьяволом, и уж если так, она намеревалась получить своё.

Она часами кричала, плакала, даже стояла перед Роном на коленях, умоляя его остановиться. Совсем недавно она вцепилась ему в ноги, пока он вырывался, а потом осталась сидеть на холодном полу, хватая руками пустоту и слушая очередные пустые извинения.

Начав ходить на встречи, Гермиона приглашала его пойти вместе с ней — увидеть, какую боль зависимость причиняет семьям, друзьям, целым сообществам. Он отказался, но согласился посещать с ней психотерапевта.

Надо отдать ему должное, он действительно начал говорить откровеннее — но остановиться всё равно не мог. Недавно Гермиона даже подумывала рассказать всё Молли, но вмешивать её казалось предательством.

Но кто-то должен был его остановить.

И если не могла она, если не мог сам Рон, Гермиона вполне соглашалась отдать эту роль Малфою.

Пусть играет злодея.

Годрик свидетель, опыта у него хватало.

Теперь он внимательно разглядывал её — одновременно её тюремщик и спаситель — и во взгляде его было что-то похожее на жалость.

Однако слова с этим выражением никак не вязались.

— Я многое потеряю, если запрещу ему играть.

Разумеется.

Малфой наверняка зарабатывал горы галлеонов на Роне и таких же, как он. Гермиона лишала его постоянного источника дохода — ценный клиент, горько подумала она, — стоившего куда больше любой случайной ночи.

Но Малфой, будучи владельцем бизнеса, наверняка понимал: место Рона за столом очень скоро займёт кто-нибудь другой. Новые игроки появляются каждый день.

— А мне, по-твоему, терять нечего? — спросила она, не сумев скрыть надлома в голосе.

Выражение Малфоя смягчилось.

— Запрет на шесть месяцев для твоего парня. Последнее предложение.
Шесть месяцев. Препятствие — и к тому же временное. В магическом Лондоне других казино не было, но Рон мог отправиться в какой-нибудь подпольный игорный притон в Лютном переулке, играть в магловском Лондоне или уехать за границу. И Малфой наверняка тоже это понимал.

После этого разговора стало совершенно очевидно, что у Рона проблема, и даже если запретить ему вход во все казино на свете, это не помешает ему проиграть всё, что у него есть. Или, как в данном случае, всё, чего у него вообще нет.

Но эта договорённость давала Гермионе время.

А любой толковый переговорщик знает: самое ценное на свете — именно время.

Если азартные игры перестанут быть настолько доступными, может быть, Рон наконец задумается о помощи помимо их сеансов парной терапии. Если Малфой заставит его сделать перерыв, возможно, Рон снова увидит, сколько всего ещё есть в жизни.

И тогда оно того стоило.

— По рукам.

— Ты не можешь говорить серьёзно, — ошеломлённо уставился на неё Рон.

Малфой протянул Гермионе покрытую татуировками руку. На костяшках красовалось LUCK. Рон шагнул между ними и оттолкнул руку Малфоя. Тот раздражённо зашипел, словно одно прикосновение Уизли вызвало у него отвращение.

— Если ты уже решила, я не стану тебя останавливать. Но прежде чем ты согласишься, я хочу, чтобы ты знала: клянусь, я больше никогда не поставлю тебя в такое положение.

— Необязательно это говорить.

Она сказала это не для того, чтобы его успокоить.

Просто она уже слышала всё это раньше.

На лице Рона появилось странное выражение — наполовину хмурое, наполовину виноватая улыбка; веснушки собрались в складочки. Когда он так и не сдвинулся с места, Гермиона обошла его и приблизилась к Малфою, словно вступая в поле его притяжения.

Малфой ничего не сказал. Просто снова протянул ей руку.

Она вложила в неё свою.

Ладонь была тёплой и слегка мозолистой.

— Уизли, сделай хоть что-нибудь полезное и скрепи наш Обет.

Гермиона тут же выдернула руку.

— Я думала, здесь нельзя пользоваться магией?

— Непреложные обеты и прочие деловые вопросы — исключение. Боюсь, никаких баллов Гриффиндору, — укоризненно цокнул он языком. — А теперь будь умницей и дай мне руку.
Рон коснулся палочкой их соединённых рук, и Малфой вслух произнёс условия соглашения.

— Я, Драко Люциус Малфой, торжественно клянусь, что в обмен на то, что Гермиона…

— Джин, — подсказала она.

— …Джин Грейнджер проведёт одну ночь в моей постели, я верну документы на «Нору» Рональду… — Малфой снова замолчал.

— Билиус, — пробормотал Рон.

Малфой закатил глаза.

— Славный Салазар. Настоящее второе имя, пожалуйста.

Рон простонал и многозначительно посмотрел на Малфоя.

— Я верну документы на «Нору» Рональду Билиусу Уизли и запрещу ему посещать «Серпенти» в течение шести месяцев.

Гермиона дрожала, когда заговорила:

— А я, Гермиона Джин Грейнджер, торжественно клянусь, что принимаю эти условия и выполню свою часть Обета.

Едва последнее слово слетело с её губ, как знакомые фиолетовые искры возвестили о том, что Непреложный обет скреплён.

Всё было решено.

Слёзы покатились по щекам, и Гермиона резко выдернула руку, чтобы их вытереть. Малфой хлопнул ладонями, затем метнулся к Рону и вцепился обеими руками в его ворот.

— Полагаю, мы здесь закончили, — прорычал он, разворачивая Рона к двери. — Можешь идти. Как только ступишь за пределы этой территории, запрет вступит в силу.

— Но ты ещё не отдал мне документы, — возразил Рон, растерянно оглядываясь через плечо.

— Я отдам их Грейнджер. Завтра.

В голове Гермионы теснились невысказанные продолжения.

Я отдам их Грейнджер…

После того как получу своё.

Когда закончу с ней.

Когда она начнёт умолять меня остановиться.

По позвоночнику пронёсся ледяной озноб.

Она совершила огромную ошибку.

Столько всего нужно было оговорить заранее. Но она думала о Роне.

Он смотрел на неё своими светло-голубыми глазами и, возможно, только сейчас пришёл к тому же выводу.

— Гермиона, мне так…

Малфой вытолкнул Рона в коридор и ухватился за край резной двери.

— Оставь это до утра. Эта ночь моя. И начинается она сейчас.

— Но…

Малфой захлопнул дверь перед лицом измученного Рона, не дав ему договорить.

— Малфой… — нерешительно начала Гермиона.
Он пересёк комнату и остановился перед ней гораздо ближе, чем позволяли приличия. Его запах окружил её, словно запирая в тёмном лесу.

— Полагаю, ты хочешь установить несколько правил. Вот мои. До шести утра ты не откроешь эту дверь. Если откроешь — можешь попрощаться с «Норой» Уизли. Палочку можешь оставить при себе, хотя при работающих блокираторах магии толку от неё немного. И ты хотя бы будешь рассматривать мои просьбы, прежде чем отказывать.

Гермиона открыла рот, собираясь ответить, но он наклонился ещё ближе, нависая над ней. Прядь светлых волос упала ему на лицо, однако Малфой словно не заметил. Он смотрел только на неё — оценивающе, пристально, и под этим взглядом Гермиона чувствовала себя обезоруженной.

— Хотя бы подумай.

Какая наглость.

Она фыркнула и резко отвернулась, но Малфой даже не попытался её остановить. Просто сел за стол и снова занялся работой.

Это сбивало с толку. Разве он не сказал, что ночь начинается прямо сейчас? Почему тогда продолжает как ни в чём не бывало заниматься бумагами?

Пылая от смущения, Гермиона прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Жалкие лучи заходящего солнца угасали, уступая всё темнеющему небу. Ночь предстояла долгая — возможно, самая долгая в её жизни. И зачем ей вообще хотелось, чтобы всё началось поскорее? Всё равно просто покончить с этим и уйти не получится. До утра она отсюда не выйдет.

— От тебя стекло запотевает, Грейнджер. Почему бы тебе не сесть? Вон там вполне приличное кресло.

Малфой левой рукой указал на стул по другую сторону стола.

На костяшках этой руки курсивом было выведено слово LOVE — по одной букве на каждом пальце.

Рон ушёл, даже не сказав ей, что любит её.

Где он сейчас?

Гермиона надеялась, что наконец включилась та самая прославленная стратегическая часть его мозга. Он должен был понять: запрет на посещение «Серпенти» вступит в силу только после того, как он покинет здание. Завтра у него выходной, значит, он мог остаться в казино на ночь и дождаться, пока Гермиона выйдет из кабинета.

При мысли о том, что он может спать в коридоре, у неё болезненно сжалось сердце, хотя, если подумать, он это заслужил.

— Здесь есть место, где Рон мог бы нормально переночевать?

— Что? — Перо Малфоя замерло над пергаментом.

Гермиона отвернулась от окна и прислонилась к нему спиной.

— Уверена, он меня дождётся. Ему необязательно уходить сегодня. В нашем соглашении этого не было.

Малфой вздохнул — устало и разочарованно, почти как измученный родитель.

— Ты сейчас серьёзно думаешь именно об этом?

А с чего ему вообще разочаровываться? Он и так получал всё, чего хотел.

Он снова взял перо и написал записку секретарю с просьбой найти Рона и предложить ему подходящее место для ночлега. Затем поднял пергамент, показывая Гермионе. Та кивнула.

Малфой сложил записку в бумажную птицу, приоткрыл дверь и отправил её лететь по лабиринту коридоров.

Дверь тихо защёлкнулась.

Малфой закатал рукава ещё выше, повернул запястье и взглянул на массивные часы.

— Итак. Хочешь есть?

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

3 из 26