Глава 5: 5 Глава. Расследование.

Лондон, 1883 год. Особняк Стокеров.

Тишина в спальне Брэма Стокера была неестественной, плотной, как бархат на гробу. Воздух пах старым пергаментом, остывшим кофе и чем-то сладковато-химическим, что заставляло нёбо неприятно съёживаться.

Рампо Эдогава сидел прямо на дорогом персидском ковре, скрестив ноги, и с видимым наслаждением жевал карамельку. Его глаза, обычно сонные и полуприкрытые, сейчас были широко распахнуты — два тёмных озера абсолютной концентрации.

Напротив него, у камина, где тлели угли, стоял Ода Сакуноске.

Инспектор выглядел так, словно проглотил кусок льда. Он методично набивал трубку табаком, но не закуривал, просто перекатывая ароматный «Кепстен» между пальцами.

— Это невыносимо, Эдогава, — процедил Ода, выпуская слова вместе с облачком пара от своего дыхания. — Вы сидите здесь уже двадцать минут. За это время вы успели съесть три конфеты, поправить свои нелепые очки раз сорок и сказать, что комната «кричит». Комната сделана из камня и дерева, она немая. Может, перейдём к фактам? Например, зачем убийца оставил яблоко?

Рампо медленно развернул очередную конфету. Золотистая обёртка тихо зашуршала в мёртвой тишине.

— Факты скучны, инспектор, — промурлыкал он, отправляя карамель за щеку. — А вот человеческая глупость — самое увлекательное зрелище во вселенной. Видите ли, люди делятся на две категории: тех, кто смотрит, и тех, кто видит. Я вижу. И я вижу, что эта комната вопит о фальши громче, чем Дазай Осаму на митинге суфражисток.

В этот момент дверь спальни ​ скрипнула. На пороге возникла высокая фигура врача. Акико Ёсано стояла, выпрямив спину, её простое серое платье строгого кроя резко контрастировало с кричащей роскошью викторианского интерьера. Единственным ярким пятном была золотая заколка-бабочка в её тёмных волосах, казавшаяся живой на фоне застывшей смерти.

— Господа, — её голос был низким и спокойным, без тени подобострастия или страха, которые полагались женщине-врачу в этом веке. — Сигма сказал, вы закончили первичный осмотр для протокола. Мне нужно осмотреть тело до того, как начнётся... официальное вскрытие в морге.

Ода молча кивнул, уступая дорогу. Ёсано подошла к креслу, бросив лишь мимолётный взгляд на лицо Стокера. Её пальцы в тонких кожаных перчатках профессионально коснулись шеи мертвеца, проверяя давно окоченевшие мышцы.

— Асфиксия, вызванная остановкой сердечной деятельности, — констатировала она, даже не глядя на инспектора. — Внешних следов борьбы нет. Яд исключать рано, но судя по отсутствию пены и специфического запаха изо рта... Думаю, дело в инъекции. Иглу ввели через манжету рубашки, вон там, видите? След почти незаметен, если не знать, куда смотреть.

Она говорила ровным тоном патологоанатома, препарирующего лягушку, а не человека.

— Женщина-лекарь! — фыркнул вдруг новый голос, резкий и насмешливый. — Скандал века. Лондон катится в преисподнюю.

Дазай Осаму впорхнул в комнату, словно осенний лист. Пальто расстёгнуто, шарф развязан, на лице блуждала та самая полуулыбка безумного философа. Он остановился рядом с Ёсано, бесцеремонно заглядывая ей через плечо.

— Доброе утро, мисс Ведьма. Или правильнее говорить «мисс Шарлатанка»? Как продвигается осквернение мужских профессий? Нашли пульс у трупа или только экзистенциальную тоску?

*Объяснение: В Лондоне того века женщинам было запрещено быть врачами, это было сугубо мужская профессия. Быть врачом это было вызовом обществу и темой для скандала. Часто таких особ называли ведьмами или шарлатанками.*

Акико даже не повернула головы. Она достала из саквояжа маленький стеклянный шприц и аккуратно упаковала его в металлический пенал.

— Если бы моя профессия заключалась в поиске пульса у мертвецов, мистер Редактор, ваши газеты закрылись бы первыми. У них и при жизни-то с пульсом было туго. Одну сплошную гниль печатаете.

Дазай театрально схватился за сердце.

— Ода! Ты слышал?! Она назвала мои статьи гнилью! Моя тонкая душевная организация ранена в самое подбрюшье!

Инспектор Ода медленно выдохнул, выпустив облачко пара. Его лицо оставалось непроницаемой маской из камня и усталости.

— Мисс Ёсано, благодарю за оперативность. Ваши выводы будут занесены в протокол вскрытия. А теперь прошу вас оставить нас. Нам нужно допросить слуг и осмотреть личные вещи покойного.

Акико кивнула с лёгким уважением, которое обычно выказывают равному, а не вышестоящему чиновнику. Щелчок замка её саквояжа прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета.

— Помните, инспектор. Тот, кто ищет монстра под кроватью, часто забывает посмотреть в зеркало. Или в свой утренний чай.

Она прошла мимо Дазая, едва не задев его плечом. Журналист отшатнулся так театрально, что чуть не опрокинул этажерку.

— Воистину! — воскликнул он ей вслед. — В этом доме все пытаются меня убить морально!

Когда дверь закрылась, отрезая звенящую сталь голоса врача, атмосфера спальни снова изменилась. Исчезла холодная ясность медицины, вернулась вязкая тяжесть тайны.

Дазай тут же сменил маску шута на маску хищника. Он скользнул к массивному письменному столу Стокера, небрежно сдвинув локтем стопку счетов, и вытащил из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо лист дешёвой бумаги, пахнущий типографской краской и сыростью Ист-Энда.

— Пока вы двое вели светскую беседу о кардиологии и феминизме, я спустился вниз, — начал он, разворачивая документ прямо над телом убитого. — На кухню. Знаете, повар Пушкин очень любит рассказывать истории, когда думает, что его никто не слушает. Оказывается, вчера вечером наш дорогой хозяин получил посылку. Личную. От фруктового торговца из Ист-Энда. Тацухико Шибусавы. Доставка была оплачена вперёд, наличными. Курьер ушёл задолго до бала.

Рампо наконец дожевал конфету. Раздался тихий хруст разгрызаемого сахара. Детектив встал на ноги одним плавным движением, словно марионетка, которую потянули за ниточки. Его глаза больше не были сонными.

— Яблоко раздора, — промурлыкал он, подходя к столу. — Не библейское, а коммерческое. Шибусава выращивает их в задней комнате своей лавки «Гниющий плод». Говорят, они растут в темноте, питаясь кровью червей. Красивый миф для трущоб. Люди любят метафоры, особенно кровавые. Но люди глупы.

Он ткнул пальцем в газету, лежащую на столе. Это был свежий выпуск «Лондонского обозревателя».
— Они думают, это проклятие. Наказание свыше. А это просто бизнес-план.

— Метафоры не убивают аристократов инъекциями сквозь манжеты, — отрезал Ода, снимая трубку со стола. — Где адрес этой лавки?

— Зачем нам адрес? — лениво протянул Дазай, облокачиваясь на секретер так бесцеремонно, словно собирался пометить территорию. — Мы едем не туда. Шибусава слишком туп для такой сложной химии. Ему нужен мозг. Очень больной, очень циничный мозг. Фёдор Достоевский. Мой старый информатор. Любит рассуждать о слезинке ребёнка по ночам, пока днём заказывает убийства джентльменов ради социального эксперимента.

Ода замер. Спичка, которую он только что зажёг, чтобы раскурить трубку, хрустнула в его пальцах.

— Достоевский? Русский анархист? Он же должен быть в Пентонвилле...

— Должен, — легко согласился Дазай, вытаскивая изо рта инспектора обломок спички. — Но тюрьмы такие скучные места. Там кормят овсянкой. А Фёдор предпочитает стейки и интриги. Кстати, о мясе. Тюя! Лакей Накахара! Или как там второго? Тачихара тоже сюда!

Дверь приоткрылась без малейшего скрипа. На пороге возникли две фигуры: взъерошенный Тюя, всё ещё бледный после утреннего скандала, и безупречный, как часовой механизм, Тачихара.

— Да, сэр? — хором отозвались они, хотя взгляды обоих обещали Дазае медленную смерть через удушение собственными подтяжками.

— У Стокера что ли фитиж на рыжих лакев? — спросил журналист, но ему никто не ответил, будто он разговаривал сам с собой.
— Кто-нибудь из вас видел, чтобы мистер Стокер делал себе... укольчики перед сном? Для бодрости духа или лечения меланхолии? — Дазай покрутил в воздухе воображаемый шприц, игриво глядя на одного побагровевшего лакея.

Тюя шагнул вперёд, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Его лицо пошло красными пятнами — смесью унижения от присутствия Дазая и ярости за хозяина.

— Хозяин презирал лекарства! Он считал, что истинная английская кровь должна справляться сама с любой хворью! Он скорее бы выпил яд из рук врага, чем позволил коснуться себя игле какого-то шарлатана или врача!

В комнате повисла тяжёлая пауза. Было слышно только, как тяжело дышит Тюя да потрескивают дрова в камине, пожирая вековой дуб панелей.

И тогда Рампо Эдогава рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но этот смех вызывал мороз по коже сильнее, чем крик истязаемого.

— Вот оно, — прошептал детектив. Все обернулись к нему. Глаза его больше не были сонными; это были два осколка обсидиана, острые и холодные. — «Истинная английская кровь».

Он прошёл мимо опешившего Оды прямо к книжному шкафу во всю стену. Провёл тонкими пальцами по корешкам книг, бормоча себе под нос:

— Презирал лекарства... Гордость расы... Чистота крови... Аристократ старой школы. Брэм Стокер писал о вампирах не потому, что любил готику. Он боялся заражения. Боялся, что старая добрая Англия сгниёт изнутри от чужаков, от болезней, от грязи Ист-Энда. Он строил стены. Чугунные решётки... Запертая изнутри дверь...

Рампо резко развернулся на каблуках. Его палец, тонкий и белый, вытянулся, указывая точно в переносицу инспектору Оде.

— Дверь была заперта изнутри, говорите? И ключа нет. И мальчик-сиротка Ацуси клянётся, что звал дворецкого, тот пришёл сразу. А теперь посмотрите на стол, инспектор. Что вы видите?

Ода нахмурился и перевёл взгляд на столешницу из красного дерева.

— Чернильный прибор. Вашу мерзкую газетёнку. Коробку сигар...

— Нет! — воскликнул Рампо, хлопнув в ладоши. Звук прозвучал как выстрел дуэльного пистолета. — Вы смотрите на стол, но не видите самого главного! Посмотрите на цвет лака! Здесь, у края! И здесь, вдоль ножки!

Детектив упал на колени и буквально уткнулся носом в полировку, водя по ней пальцем в перчатке.

— Две параллельные царапины. Глубокие. Свежие. Совершенно прямые. Будто дерево скоблили чем-то металлическим. Чем-то тонким. Как... стержень замка. Профессиональной отмычки, которая оставляет такие следы на мягкой древесине викторианской мебели, если спешить.

В комнате повисла звенящая пауза. Туман за окном, казалось, стал гуще, пытаясь пробраться внутрь сквозь щели в свинцовых переплётах.

— Отмычка, — выдохнул Ода. Слово упало тяжело, разбивая вдребезги теорию о самоубийстве или сверхъестественном вмешательстве. — Замок открыли снаружи.

— Браво! — зааплодировал Дазай, издевательски кланяясь трупу Стокера. — Наконец-то лампочка зажглась в полицейском участке! Идеальное преступление разбилось о банальную щепетильность русского шпиона и любовь японца к дешёвым сенсациям.

Ода Сакуноске посмотрел на Рампо. Впервые за всё утро в его водянистых глазах мелькнуло нечто похожее на уважение хищника к другому хищнику.

— Значит, Шибусава впустил убийцу. Или сам открыл ему.

— Едем, — рыкнул инспектор, хватая свою трость с набалдашником в виде головы бульдога. — Сейчас же.

— Я всё ещё считаю, что мы едем не туда, Достоевский играет в шахматы, пока пешки умирают. Шибусава — всего лишь его ферзь. Ферзя срубят, король останется пить чай в своём уютном кабинете.

— Заткнитесь, Осаму, — бросил Ода, натягивая поводья так, что лошадь захрипела и пошла рысью, разбрызгивая грязь на редких прохожих. — Ваша философия стоит мне мигрени.