Глава 9: Глава 9. Разговоры у кровати

Гермиона пролежала без сознания четыре дня.

В поместье эти дни тянулись по-разному. Для Нарциссы — в молитвах родовой магии, в которую она никогда не верила, но к которой обращалась теперь каждое утро. Для эльфов — в беготне с бинтами, зельями и подносами, к которым никто не притрагивался. Для Гарри — в коротких визитах, украденных у аврората, и в тревожных взглядах на бледное лицо подруги.

Он прибыл на следующее утро после совы. Драко встретил его у ворот — сам, без эльфов, без матери. Они не сказали друг другу ни слова. Просто прошли через холл, через анфиладу, в южное крыло. Гарри стоял над кроватью Гермионы и смотрел на неё — на забинтованную руку, на закрытые глаза, на восковую бледность щёк.

— Что говорят целители? — спросил он наконец.

— Рана заживает. Но заклятие было тёмным — оно вытянуло силы. Нужно время.

— Сколько она уже так?

— Почти сутки.

Гарри кивнул. Потом повернулся к Драко и посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом.

— Ты убил за неё.

— Да.

— Авадой.

— Да.

Гарри молчал. За окном кричали павлины. Где-то в восточном крыле Нарцисса отдавала распоряжения эльфам.

— Я не знаю, что чувствую по этому поводу, — сказал Гарри наконец. — Я знаю, что Авада — это зло. Всегда зло. Но я так же знаю, что если бы не ты, она была бы мертва. — Он посмотрел на бледное лицо Гермионы. — Поэтому я скажу спасибо. И больше не буду об этом говорить.

Драко кивнул. Он не ожидал благодарности, но услышать её от Гарри Поттера было... странно.

— Я не могу остаться надолго. Скитер уже пронюхала про нападение. Если она узнает, что Гермиона ранена, начнётся такой шум, что Министерство не удержится от вмешательства. Мы с Роном должны создавать видимость, что всё нормально. — Он помолчал. — Рону я не сказал.

— Правильно.

— Он бы сорвался.

— Знаю. Поэтому и написал тебе.

Гарри отошёл от кровати и остановился напротив Драко.

— Ты будешь писать мне о её состоянии. Часто. Не совой — слишком заметно. У вас есть каминная связь?

— Есть. Но она прослушивается Министерством.

— Тогда патронусом. Ты умеешь?

— Да.

— Патронус не перехватить. — Гарри помолчал. — Я доверяю тебе, Малфой. Не знаю, почему. Просто доверяю. Не заставь меня пожалеть.

— Я не заставлю.

Гарри ушёл, а Драко остался. И следующие дни он писал патронусом — серебристый змей, скользящий в темноту за окном, — короткие, сухие отчёты для Гарри Поттера. «Без изменений». «Целительница говорит, что жар спадает». «Рука заживает, но она всё ещё без сознания».

И ни слова о том, что каждую ночь он сидел в кресле у её кровати. Что менял повязки, когда эльфы не справлялись. Что читал вслух старые книги по зельеварению, потому что слышал где-то, что люди в коме могут слышать.

Этого он не писал.

На пятый день Гермиона открыла глаза.

В комнате было тихо. Солнце клонилось к закату, заливая стены золотистым светом. Шторы мягко колыхались от сквозняка — где-то приоткрыли окно, и в комнату вплывал запах поздних роз.

Она заморгала. Потолок был знакомым — лепнина южного крыла, та самая, которую она разглядывала каждую ночь перед сном. Она была в своей комнате. Жива.

Первый вдох дался с трудом. Второй — легче. Она попробовала пошевелить левой рукой и тут же пожалела об этом — плечо отозвалось тупой болью. Тогда она просто повернула голову.

Комната была пуста.

Ни целителей. Ни Нарциссы. Ни Драко.

Тишина.

Гермиона смотрела в пустоту и чувствовала, как что-то холодное заползает под рёбра. Она не знала, сколько пролежала без сознания. Не знала, что с ней делали. Может быть, день. Может быть, неделю. Никого не было рядом — ни сейчас, ни, вероятно, всё это время.

Она не ждала, что у её постели будут сидеть круглые сутки. Не ждала цветов, слёз, драматических сцен. Это был брак по контракту — она сама подписала бумаги, сама согласилась на условия. С чего бы ему сидеть здесь? С чего бы кому-то сидеть здесь?

Она сделала то, что от неё требовалось. Прошла Бдение. Прикрыла его спину в бою. Получила ранение. А теперь она просто... лежала. И никого не было.

Так и должно быть.

Всё правильно.

Но от этого не становилось легче.

Дверь открылась так тихо, что она едва услышала. На пороге стоял Драко.

Он был в простой домашней рубашке и тёмных брюках — никакой мантии, никакой брони. В одной руке — стопка чистых бинтов, в другой — баночка с мазью. Волосы, обычно уложенные, падали на лоб, и на мгновение он выглядел как тот парень, которого она видела в подвале несколько недель назад, — уставший, настоящий, без маски.

Он замер на пороге, увидев, что она смотрит на него. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то — радость? облегчение? — но он тут же подавил это.

— Ты очнулась, — сказал он ровным голосом.

— Как видишь.

Он не бросился к ней. Не закричал. Не выказал ни радости, ни облегчения. Просто кивнул — как будто она сообщила ему прогноз погоды, — и прошёл в комнату. Сел на стул рядом с кроватью. Поставил бинты и мазь на тумбочку.

— Руку нужно перевязать, — сказал он. — Целительница уехала вчера. Сказала, что ты уже не маленькая и почти здорова. Лекари не нужны.

— Лекари не нужны? — переспросила Гермиона, и её голос прозвучал слабее, чем она хотела бы. — Я даже не знаю, сколько я здесь лежу и что со мной делали. А теперь лекари не нужны?

— Именно, — он уже разматывал старый бинт с её предплечья. — Лежи спокойно.

Она лежала спокойно. Не потому, что хотела, а потому, что не могла пошевелиться от изумления. Драко Малфой — тот самый, который называл её грязнокровкой, который смотрел, как её пытают, который проигрывал в камень-ножницы-бумага, — сидел на её постели и аккуратно, очень аккуратно снимал повязку с её руки.

Старый шрам исчез.

Она увидела это сразу, как только бинт сполз с запястья. Тонкие белые линии, складывавшиеся в слово, которое она не могла заставить себя произнести вслух, — их больше не было. На их месте была гладкая кожа — бледная, нетронутая. Как будто и не было тех минут на мраморном полу, криков, боли.

А чуть выше — новый шрам. Длинный, неровный, от локтя до запястья. Тёмно-розовый, ещё не до конца заживший. След от заклятия Яксли.

— Что... — она не могла подобрать слов. — Как?..

— Целительница сказала, что тёмное заклятие выжгло старую рану, — произнёс Драко, открывая баночку с мазью. — Когда заживляли новую, старая исчезла сама собой. Словно её перекрыло. — Он помолчал. — Возможно, это к лучшему.

Гермиона смотрела на свою руку. Слово, которое она так долго прятала, — исчезло. Навсегда. Она не знала, сколько дней пролежала, не знала, что с ней делали, но этот результат говорил сам за себя. Что-то было сделано — что-то, что стёрло с её кожи клеймо.

— Да, — прошептала она. — Возможно.

Драко ничего не ответил. Он взял мазь на кончики пальцев и начал наносить на шрам — медленно, осторожно, дюйм за дюймом. Его прикосновения были нежными — не такими, каких ожидаешь от бывшего Пожирателя. Он держал её руку так, будто она была сделана из фарфора, и его пальцы скользили по коже с той бережностью, которую не купишь ни за какие деньги.

Гермиона замерла. Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Она просто смотрела на его склонённую голову, на светлые волосы, упавшие на лоб, на его руки — те самые, которые недавно произнесли Аваду, а теперь гладили её кожу.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо.

— Потому что кто-то должен, — ответил он, не поднимая глаз.

— А как же Пиппи? Или целитель?

— Целитель уехала. А Пиппи я не доверяю шрамы. — Он наконец поднял глаза, и она увидела в них что-то, что он тщательно скрывал. — Ты моя жена, Грейнджер. Я должен заботиться о тебе.

— По контракту?

— И по контракту тоже.

Она не знала, что ответить. Он закончил наносить мазь и начал накладывать чистый бинт — слой за слоем, туго, но не слишком. Когда он закончил, его рука на мгновение задержалась на её ладони — и тут же исчезла.

— Я должен написать Поттеру, — сказал он, поднимаясь. — Он просил сообщить, как ты. Пишу часто, но не совой — патронусом. — Он помолчал. — Поправляйся, Грейнджер. Если что-то нужно — позови Пиппи. Я тебе не девочка на побегушках.

— Заметно, — ответила она, но в её голосе не было яда.

Он пошёл к двери — быстрый, прямой, как будто ничего не случилось. Но у самого порога остановился на долю секунды. Она видела, как дрогнули его плечи — едва заметно, почти неразличимо.

А потом дверь закрылась, и она осталась одна.

Но теперь тишина была другой. Не холодной. Не пустой. А наполненной чем-то, что она пока не могла назвать.

Драко Малфой сидел в кресле в своей комнате, не замечая, что всё ещё сжимает в руке баночку с мазью.

Он должен был сказать что-то ещё. Он должен был признаться, что просидел у её кровати три ночи подряд. Что менял повязки, пока она спала. Что не мог ни есть, ни пить, ни думать — только смотреть на её лицо и молиться всем богам, в которых не верил, чтобы она открыла глаза.

Но он не сказал. Потому что не умел. Потому что всю жизнь его учили скрывать то, что внутри, — за маской, за сарказмом, за холодной усмешкой. Потому что если бы он открыл рот и попытался объяснить, что чувствовал, когда она лежала без сознания, — слова просто не вышли бы.

Он встал, подошёл к окну и вызвал патронуса. Серебристый змей заскользил в воздухе, ожидая приказа.

— Поттер, — произнёс Драко, и голос его был сдавленным. — Она очнулась. Рука заживает. Всё в порядке.

Он хотел добавить: «Спасибо, что был здесь». Или: «Она спросила, зачем я это делаю, а я не смог ответить». Или просто: «Мне страшно, Поттер. Мне страшно от того, что я чувствую».

Но он не добавил.

Патронус исчез за окном. Драко опустился обратно в кресло, закрыл глаза и позволил себе одну-единственную эмоцию, которую никто не видел. Счастье. Тихое, глубокое, спрятанное от всего мира. Она очнулась. Она жива.

— Хорошо, что никто не видит, — прошептал он самому себе. — А то решили бы, что Малфой сошёл с ума.

Час спустя в комнату Гермионы вошла Нарцисса.

Она пришла неслышно, как всегда, — высокая, в сером домашнем платье, с волосами, убранными в простой узел. Гермиона полусидела на подушках, разглядывая свежую повязку, и подняла глаза только тогда, когда Нарцисса опустилась в кресло у её кровати.

— Рада видеть вас в сознании, — произнесла она. — Вы заставили нас поволноваться.

— Я до сих пор не знаю, сколько я здесь пролежала, — призналась Гермиона. — Мне никто не сказал.

Нарцисса чуть заметно нахмурилась.

— Четыре дня, — сказала она. — Четыре дня и три ночи. Мой сын почти не спал.

Гермиона моргнула.

— Он... он сказал, что лекари уехали.

— Лекари уехали, — согласилась Нарцисса. — Но повязки менял он. Когда целительница уходила на ночь, он оставался. Говорил, что не доверяет эльфам. — Она едва заметно улыбнулась. — Мой сын всегда находит логичное объяснение тому, что делает. Даже когда логика здесь ни при чём.

Гермиона отвела взгляд. Четыре дня. Она пролежала без сознания четыре дня, и всё это время он был здесь. Менял повязки. Не спал. А когда она очнулась — не показал ничего. Просто вошёл с бинтами и мазью, как будто это было обычное утро.

— Он сказал, что я его жена и он должен заботиться обо мне. По контракту.

— Он так сказал?

— Да.

— Понятно. — Нарцисса сложила руки на коленях. — Мой сын — мастер говорить одно, когда чувствует другое. Это фамильная черта. Мой муж был таким же.

Она замолчала, глядя на закат за окном. Гермиона ждала. Она чувствовала, что Нарцисса пришла не просто так — что за этими словами стоит что-то большее.

— Вы знаете, что я вышла за Люциуса по контракту? — спросила наконец Нарцисса.

— Я... догадывалась. Но не знала подробностей.

— Это было похоже на вашу историю. Только без пророчества и Тёмного Лорда. Просто два Дома — Блэки и Малфои — решили, что союз выгоден. Мне было девятнадцать. Как вам сейчас. Люциусу — двадцать два.

— Вы были против?

— Я была в ярости, — Нарцисса усмехнулась, и в этой усмешке на мгновение мелькнула та юная девушка, которой она когда-то была. — Я кричала на отца. Грозилась сбежать. Говорила, что лучше выйду за маглорождённого. — Она покачала головой. — Но контракт есть контракт. И мы поженились.

— И как вы... как вы смогли?

— Поначалу никак. Мы жили в этом же поместье, но в разных крыльях. Виделись только на официальных мероприятиях. Люциус был холоден, я — зла. Так продолжалось почти год. — Она помолчала. — Мы учились в Хогвартсе вместе, знали друг друга с детства. Но знать и быть женой — разные вещи. Сначала я пыталась привыкнуть к нему как к другу. Это было сложно. Он не подпускал близко. Но я была настойчива.

— И что изменилось?

— Я заболела. Драконья оспа. Редкая форма. Я лежала в изоляции, и никто не мог ко мне заходить. Кроме мужа — потому что контракт связывал нас, и он имел право быть рядом. — Нарцисса провела пальцем по кольцу на своей руке. — Он приходил каждый день. Сидел у кровати. Читал мне книги. Менял компрессы. Я была без сознания почти две недели, а когда очнулась — он спал в кресле рядом. И я поняла, что этот человек, которого я считала врагом, заботился обо мне всё это время.

Гермиона почувствовала, как её сердце пропускает удар. Почти та же история. Почти слово в слово.

— Мы учились заново, — продолжала Нарцисса. — Сначала — уважение. Он учил меня истории Дома, я учила его слушать. Это было трудно. Иногда мне казалось, что ничего не выйдет. Но я не сдавалась. А потом, как-то незаметно, пришла любовь. Не такая, как в романах, — не вспышка, не страсть. А тихая, глубокая, как корни старого дерева. — Она подняла глаза на Гермиону. — Вы думаете, я не вижу, как мой сын смотрит на вас, когда вы не видите?

Гермиона замерла.

— Он смотрит так же, как Люциус смотрел на меня, когда я болела. Со смесью ужаса, надежды и чего-то ещё, чему он сам не может подобрать названия. — Нарцисса подалась вперёд и взяла Гермиону за здоровую руку. — Мой сын никогда не умел просить. Его не научили. Его научили требовать, приказывать, манипулировать. Но не просить. Научите его.

— Я... — Гермиона не знала, что сказать. — Я не уверена, что...

— Я тоже не была уверена. Но я научила Люциуса. А вы научите Драко. — Нарцисса встала, оправляя платье. — Отдыхайте. Завтра продолжим наши уроки — если вы будете в силах.

Она уже подошла к двери, когда Гермиона окликнула её.

— Нарцисса.

— Да?

— Сколько я пролежала без сознания? Вы сказали — четыре дня?

— Четыре дня и три ночи.

— И он всё это время...

— Каждую ночь, — подтвердила Нарцисса. — Я заходила утром и видела его спящим в этом самом кресле. — Она помолчала. — Но вам он об этом не скажет. Как я уже говорила: мой сын не умеет просить. И признаваться тоже не умеет. Придётся вам учить его и тому, и другому.

Она вышла, оставив Гермиону наедине с мыслями.

Четыре дня. Он просидел здесь четыре дня. Менял повязки. Читал книги. Спал в кресле. А когда она очнулась — вошёл с невозмутимым лицом и сказал: «Я тебе не девочка на побегушках».

Гермиона опустила взгляд на свою забинтованную руку. Шрам от Беллатрисы исчез. Шрам от Яксли останется навсегда — ещё одна отметина, ещё одна карта боли. Но прикосновения Драко, когда он наносил мазь, были нежными. Почти... любящими?

Нет. Рано. Слишком рано.

Но впервые за всё время она позволила себе подумать: а что, если Драко действительно не враг? Что, если он — тот самый человек, который сидел у её постели четыре ночи подряд, не смыкая глаз, и ничего не сказал? Что, если Нарцисса права — и он просто не умеет просить?

Она закрыла глаза. За окном темнело, и где-то в парке кричали павлины. Завтра она, возможно, наконец спросит его прямо. Или не спросит. Но сегодня — сегодня она просто позволила себе впервые за долгое время не чувствовать себя одинокой.