Глава 6: Глава 6. Мистер Грейнджер

Прошла неделя после Бдения.

Гермиона сидела в малой гостиной, когда в камине с зеленой вспышкой материализовалась голова Кингсли Бруствера. Она как раз переписывала заметки по родовой магии — Нарцисса задала ей эссе о связи Домов Блэк и Малфой в семнадцатом веке, и Гермиона, сама того не замечая, увлеклась настолько, что исписала пять пергаментов.

— Миссис Малфой, — произнес Кингсли, и Гермиона вздрогнула. Она все еще не привыкла к этому обращению. — Простите за вторжение. У меня хорошие новости.

— Ядро? — спросила она, откладывая перо.

— Стабилизировалось. Или, по крайней мере, перестало разрушаться с прежней скоростью. Отдел Тайн фиксирует замедление процесса. Это значит, что первый этап ритуала сработал. Вы на верном пути.

Гермиона выдохнула — она не замечала, что задерживала дыхание.

— Это... это замечательно, Кингсли.

— Более чем. — Министр позволил себе слабую улыбку. — И еще кое-что. Мы выполнили вашу просьбу насчет родителей. Команда Obliviators провела процедуру восстановления памяти три дня назад. Разумеется, аккуратно, без шока — им вводили информацию постепенно, в течение нескольких сеансов. Вчера они узнали всё. О вас. О войне. О контракте.

Сердце Гермионы пропустило удар.

— Как они... как они приняли?

— Ваша мама плакала. Ваш отец молчал. А потом сказал, что хочет вас видеть. Сегодня. — Кингсли помолчал. — Они ждут.

Гермиона смотрела на огонь в камине и чувствовала, как к горлу подступает ком. Почти год она наблюдала за ними со стороны — через окно кафе, через витрину магазина, через щель в заборе их собственного сада. Почти год она не могла подойти, заговорить, обнять. И теперь...

— Я приеду, — сказала она. — Спасибо, Кингсли.

— Не за что, — ответил он, и его голова исчезла в камине.

Гермиона еще минуту сидела неподвижно, глядя на то место, где только что было лицо Министра. Потом встала и отправилась искать Драко.

Она нашла его в библиотеке — разумеется, в библиотеке, где же еще. Он сидел за дальним столом, обложившись старыми фолиантами, и что-то выписывал на пергамент. Когда она вошла, он поднял голову, и по его лицу скользнула тень настороженности.

— Что случилось?

— Ядро стабилизировалось, — сказала она. — Бдение сработало. Мы на верном пути.

— Это хорошая новость. Почему у тебя такое лицо?

— Потому что есть еще одна. Министерство вернуло память моим родителям. И нам нужно к ним поехать. Сегодня.

Драко отложил перо. Его лицо осталось спокойным, но пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Нам? — переспросил он.

— Условие ритуала. Единение родов — не только магических, но и магловского корня. Ты должен познакомиться с моей семьей так же, как я знакомлюсь с твоей.

— Я знаю условия, — сухо ответил он. — Я читал контракт.

— Тогда ты знаешь, что это обязательно.

— Я знаю.

Он встал, поправил мантию — машинальный жест, который она уже начала узнавать, — и направился к двери.

— Я буду готов через десять минут.

Родители Гермионы жили в том же доме, что и всегда. Двухэтажный кирпичный коттедж на тихой улочке в пригороде, с палисадником, в котором Уэнделл Грейнджер выращивал розы, и с верандой, на которой Моника Грейнджер пила чай по воскресеньям. Когда Гермиона и Драко подошли к калитке — они аппарировали на соседнюю улицу, потому что Драко наотрез отказался появляться прямо у дверей магловского дома, — она на мгновение замерла.

Здесь ничего не изменилось. Те же розы. Тот же скрип калитки. Тот же запах скошенной травы и свежей выпечки, который она помнила с детства.

Только теперь родители знали. Знали всё.

Дверь открылась раньше, чем она успела постучать.

Мама стояла на пороге — похудевшая, с новыми морщинками вокруг глаз, но всё с той же теплой улыбкой, которую Гермиона помнила с тех пор, как себя осознавала. Секунду они просто смотрели друг на друга. Потом Моника Грейнджер всхлипнула и шагнула вперед, заключая дочь в объятия.

— Моя девочка, — прошептала она, уткнувшись лицом в её волосы. — Моя храбрая, глупая, невыносимая девочка. Почему ты не сказала нам раньше? Почему ты всё делала одна?

— Я не могла, мам, — Гермиона сжала её в ответ, чувствуя, как по щекам текут слезы — она даже не заметила, когда они начались. — Я не могла рисковать вами. Прости меня. Прости.

— Не извиняйся. — Моника отстранилась, взяла её лицо в ладони и посмотрела в глаза. — Не смей извиняться. Ты спасла нас. Ты спасла мир. А теперь... — её взгляд переместился на фигуру, застывшую у калитки. — А теперь, кажется, тебе нужно кое-кого нам представить.

Драко стоял в трёх шагах от крыльца, выпрямившись, как на параде. Он был в простой черной мантии без гербов — ни намека на фамильную роскошь, только безупречный крой. Волосы уложены, лицо непроницаемо. Идеальная маска Малфоя, за которой, как Гермиона уже знала, скрывалось что угодно, но не спокойствие.

— Мам, пап, — сказала она, делая шаг в сторону, чтобы открыть его полностью, — это Драко Малфой. Мой... муж.

Слово всё ещё царапало горло. Но она произнесла его.

— Драко, это мои родители, Моника и Уэнделл Грейнджер.

Драко шагнул вперед и склонил голову — ровно настолько, насколько требовал этикет при первой встрече, не больше и не меньше.

— Для меня честь познакомиться с вами, мистер и миссис Грейнджер, — произнес он. Голос звучал ровно, но Гермиона слышала в нём напряжение. — Благодарю за то, что приняли нас в вашем доме.

Моника переглянулась с мужем. Уэнделл Грейнджер вышел на крыльцо — высокий, сухощавый, с такими же карими глазами, как у дочери, и с залысинами, которые Гермиона помнила с детства. Он смотрел на Драко долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым когда-то смотрел на её школьные табели и первых ухажеров.

— Мистер Малфой, — сказал он наконец, и его голос прозвучал спокойно, без враждебности, но и без теплоты. — Проходите в дом. Дождя нет, но на пороге всё равно не разговаривают.

Внутри пахло яблочным пирогом и корицей.

Гермиона узнала этот запах мгновенно — мама всегда пекла яблочный пирог, когда волновалась. Гостиная была точно такой же, как она помнила: клетчатые шторы, книжные полки, забитые магловской классикой, камин, над которым висели семейные фотографии. На одной из них — она сама в десять лет, с выпавшим передним зубом и растрепанными волосами.

Драко остановился посреди гостиной и огляделся. Он делал это почти незаметно — быстрые взгляды по сторонам, — но Гермиона видела, как он изучает обстановку. Никаких движущихся портретов. Никаких магических артефактов. Никакой родовой магии. Обычный дом. Обычных людей.

— Присаживайтесь, — сказала Моника, указывая на диван. — Чай? Кофе?

— Чай, пожалуйста, — ответил Драко и сел — слишком прямо, слишком официально, будто находился не в гостиной пригородного дома, а на приеме у Министра.

Гермиона села рядом, и на мгновение их колени соприкоснулись. Он не отодвинулся. Она тоже.

Первые полчаса прошли в неловких разговорах. Моника расспрашивала о здоровье, о поместье, о том, как Гермиона ест и спит. Уэнделл больше молчал, поглядывая то на дочь, то на её мужа. Драко отвечал на вопросы вежливо, коротко, тщательно подбирая слова.

Когда Моника предложила показать ему дом, он согласился — возможно, даже с облегчением. Гермиона видела, как мама ведет его по коридору, показывая фотографии на стенах: «Вот Гермиона в первый школьный день. Вот она с призом за лучшее эссе. Вот она в библиотеке — это было сложно сфотографировать, она почти никогда оттуда не выходила». Драко слушал и даже задавал вопросы — вежливые, нейтральные, но для человека, который никогда не общался с маглами, это была почти дипломатическая миссия.

А потом наступил вечер.

Моника ушла на кухню — готовить ужин, — и Гермиона отправилась помогать ей, бросив на Драко предостерегающий взгляд. Тот едва заметно кивнул: «Справлюсь». И она оставила его одного в гостиной с отцом.

Уэнделл Грейнджер сел в кресло напротив Драко. В руках у него была чашка чая — простого, без магии, заваренного в обычном чайнике. Он сделал глоток, поставил чашку на столик и посмотрел на Драко тем самым взглядом, которым дантист смотрит на пациента перед сложной процедурой.

— Знаете, мистер Малфой, — начал он спокойно, — когда Министерство вернуло нам память, я был в ярости. Не на Гермиону. На себя. На то, что я ничего не помнил. На то, что не мог защитить свою дочь. На то, что какой-то безумный маг вырезал у неё на руке слово, а я в это время спокойно поливал розы в Австралии.

Драко ничего не сказал. Его лицо осталось неподвижным, но пальцы, сжимавшие чашку, слегка побелели.

— Потом мне рассказали о контракте, — продолжил Уэнделл. — О пророчестве. О том, что моя дочь должна выйти замуж за человека, в чьём доме это случилось. И я снова был в ярости. Но на этот раз — на вас.

— Я понимаю, — тихо ответил Драко.

— Понимаете? — Уэнделл поднял бровь. — Сомневаюсь. Вы знаете, каково это — узнать, что ваша дочь согласилась на брак без любви, потому что иначе погибнут люди? Знаете, каково это — осознать, что она всю войну сражалась одна, пока вы понятия не имели, кто она такая?

Драко молчал. Уэнделл взял чашку, сделал ещё глоток.

— Я не маг, мистер Малфой. Я дантист. Я всю жизнь лечил зубы и выращивал розы. Я ничего не понимаю в ваших пророчествах, ритуалах и контрактах. Но я понимаю в людях. — Он поставил чашку на стол и подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Поэтому я задам вам только один вопрос. Не как маг — магу. А как отец — мужчине, который теперь связан с моей дочерью.

Он выдержал паузу. В гостиной было тихо — только тикали часы на каминной полке.

— Ты любишь мою дочь?

Драко замер.

Где-то на кухне звенела посуда и слышался приглушенный смех Моники — она рассказывала Гермионе какую-то историю из жизни соседей. За окном сгущались сумерки. Часы тикали.

Он открыл рот — и ничего не сказал. Сарказм, его верный щит, его броня, его единственный способ отвечать на неудобные вопросы, — не пришёл. Не было ни колкости, ни высокомерного замечания, ни холодного «это вас не касается». Впервые за долгое время Драко Малфой не знал, что ответить.

Потому что честный ответ был: «Нет». Нет, он не любил её. Они были чужими людьми, связанными контрактом. Он не знал её — не знал по-настоящему. Он знал, как она поправляет волосы, когда нервничает. Знал, что она засыпает только на рассвете. Знал, что у неё есть дурацкая привычка читать за едой. Но любовь? Нет. До любви было ещё далеко.

Но по какой-то причине — он сам не понимал, по какой, — честный ответ казался неправильным.

— Сэр, — сказал он наконец, и его голос прозвучал совсем не так, как обычно: тише, глуше, без привычной брони, — я не могу ответить на этот вопрос так, как вы, вероятно, хотели бы. Мы с вашей дочерью... мы не выбирали друг друга. Нас выбрало пророчество. Но я могу обещать вам одну вещь.

— Какую? — спросил Уэнделл, не сводя с него глаз.

— Я никогда не причиню ей вреда. Я защищу её — ценой своей жизни, если потребуется. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы она прошла через этот контракт с минимальными потерями. — Он помолчал. — Любовь — это не то, что можно обещать. Но защиту — можно. И я обещаю.

Уэнделл долго смотрел на него. Потом медленно кивнул — не то чтобы одобрительно, но с каким-то пониманием.

— Это честный ответ, мистер Малфой. Не тот, который я надеялся услышать. Но честный. — Он взял чашку и откинулся в кресле. — Знаете, когда Гермиона была маленькой, она приносила домой бездомных кошек. Всех подряд. Грязных, больных, злых. Мы с женой ругались, но она всё равно их тащила. Потому что видела в них то, чего не видели другие. Она всегда видела больше, чем остальные. Даже в тех, кого все считали безнадёжными.

Драко не нашёлся, что ответить.

— Я не знаю, что она видит в вас, — закончил Уэнделл. — Но если она согласилась на этот брак, значит, что-то видит. И я доверяю её суждению. Пока что.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Ужин через десять минут. Моя жена готовит лазанью. Надеюсь, вы не вегетарианец.

— Нет, сэр, — ответил Драко, всё ещё переваривая услышанное.

— Вот и славно.

Уэнделл вышел из гостиной, а Драко остался сидеть в кресле, глядя на фотографию десятилетней Гермионы над камином. Она улыбалась в камеру, демонстрируя дырку на месте переднего зуба, и в этой улыбке было что-то, чего он никогда не видел в ней раньше. Беспечность. Счастье. Детство, не омрачённое ни войной, ни шрамами.

Когда он вошёл в столовую, Гермиона поймала его взгляд. «Всё нормально?» — спрашивали её глаза. Он едва заметно кивнул.

За ужином говорили о пустяках. Моника расспрашивала Драко о поместье — «Правда ли там сто комнат? И сад? И павлины?». Уэнделл рассказывал о своём новом проекте — он собирался переделать гараж под мастерскую. Гермиона смеялась, и Драко впервые слышал её смех — настоящий, не нервный, не саркастичный, а просто смех человека, который наконец-то дома.

Вечером, когда они прощались на крыльце, Моника обняла его. Не Гермиону — его. Драко замер, не зная, куда девать руки, а потом осторожно, неуклюже обнял её в ответ.

— Береги её, — прошептала Моника ему на ухо. — И себя береги. Вы оба слишком молоды для того, через что прошли.

— Я постараюсь, миссис Грейнджер, — ответил он.

— Моника. Зови меня Моника.

Они аппарировали обратно в поместье, и когда мир перестал кружиться, Гермиона повернулась к нему. В свете луны её лицо казалось бледным и усталым, но в глазах было что-то новое. Теплое.

— О чём вы говорили с папой? — спросила она.

— О кошках, — ответил Драко, отводя взгляд.

— О кошках?

— О бездомных кошках. И о том, что ты всегда видела в них то, чего не видели другие.

Она моргнула. Он уже пошёл к дому — быстрым шагом, не оглядываясь, оставляя её стоять на гравийной дорожке с открытым ртом и странным, непонятным теплом в груди.

Где-то вдалеке, кричали павлины.