Глава 3: Глава 3. В которой библиотекарь гладит бороду, а Грета — лепестки

Библиотека Лиллебюгда располагалась в старом деревянном здании с покосившимся крыльцом и флюгером в форме раскрытой книги. Флюгер этот скрипел при каждом порыве ветра, и местные жители давно перестали его замечать — как перестают замечать тиканье часов или храп соседского пса. Но Улаф Берген, переступая порог библиотеки каждое утро, непременно поднимал голову и кивал флюгеру, словно старому другу. Сегодня он тоже кивнул, хотя мысли его были далеко от погоды.

В библиотеке пахло тайной. Не той тайной, о которой пишут в детективных романах — с пистолетами, погонями и роковыми красавицами, — а другой. Тихой, бумажной, спрятанной между пожелтевших страниц. Здесь пахло старой кожей переплётов, воском для пола и едва уловимым ароматом типографской краски. Улаф любил этот запах больше всего на свете. Даже больше, чем запах свежей выпечки из «Сладкого фьорда». Особенно теперь, когда «Сладкий фьорд» пах уже не выпечкой, а преступлением.

Он прошёл в читальный зал, где на массивном дубовом столе уже лежали подшивки «Лиллебюгд Тиденде» за последние пятнадцать лет. Библиотекарша фру Нургор, миниатюрная женщина в очках-велосипедах, подготовила их по его просьбе ещё вчера вечером.

— Расследование? — спросила она шёпотом, хотя в зале никого не было. — Я слышала, вы с Гретой взялись за дело.

— Мы не берёмся, — Улаф поправил очки и погладил бороду. — Мы... проявляем гражданскую сознательность.

— Понимаю, — фру Нургор подмигнула и удалилась в хранилище, оставив его наедине с историей.

Улаф открыл первую подшивку. Его пальцы, привыкшие к шершавым страницам, радовались передышке от скользкого стекла смартфона. Здесь всё было понятно: переплетённые листы, чёткий шрифт, даты в верхнем углу. Никаких всплывающих уведомлений, никаких «память заполнена», никаких приложений, которые скачиваются сами собой. Только бумага. Только время. Только правда.

Он листал страницу за страницей, пробегая глазами заголовки. Открытие нового парома. Рекордный улов сельди. Конкурс пирогов на день деревни. Фотография смеющейся фру Линн с противнем ещё горячего печенья. Улаф нахмурился и перевернул страницу.

А потом он нашёл.

Газета десятилетней давности. На третьей полосе — большая статья с фотографией. Молодой человек с горящими глазами стоит за столом, уставленным выпечкой. В центре композиции — имбирный замок. Не просто пряничный домик, а целый замок с башенками, окошками из леденцов и подъёмным мостом из шоколада. Лицо молодого человека сияло такой гордостью, такой надеждой, что у Улафа защемило в груди.

Заголовок гласил: «Будущий король кондитеров из Лиллебюгда».

Подпись под фотографией: Бьёрн Рис, 27 лет, победитель конкурса кондитеров-любителей Согн-ог-Фьюране.

Улаф вчитался в текст. Газета взахлёб рассказывала о молодом таланте, который изобрёл уникальный рецепт имбирного печенья с добавлением особой пряности — секретного ингредиента, который Бьёрн отказывался раскрывать даже судьям. Печенье таяло во рту, оставляя послевкусие праздника. Жюри присудило ему первое место. Спонсор конкурса предлагал кредит на открытие собственной кондитерской. Бьёрн мечтал назвать её «Северная звезда».

— Бьёрн, — пробормотал Улаф, поглаживая бороду. — Что же с тобой случилось?

Он перевернул страницу. Потом ещё одну. И ещё. И нашёл следующий номер.

Всего месяц спустя после триумфа Бьёрна в той же газете вышла скромная заметка на четвёртой полосе. Без фотографии. Без восторженных эпитетов. Сухие строки: «Фру Линн, известная в округе выпечкой, открывает собственную пекарню "Сладкий фьорд". Коронным блюдом заявлено имбирное печенье по особому рецепту».

Тот самый рецепт.

Улаф откинулся на спинку стула. Портрет Ибсена, висевший на стене, смотрел на него с мрачным одобрением — казалось, великий драматург тоже всё понял.

— Она украла его рецепт, — прошептал Улаф. — И его мечту.

Он потянулся за телефоном, чтобы сфотографировать статью. Экран был чёрным. Телефон разрядился.

— Будь ты проклят, стеклянный прямоугольник! — Улаф грохнул кулаком по столу с такой силой, что подшивка подпрыгнула. Флюгер на крыше испуганно скрипнул. Портрет Ибсена вздрогнул и чуть покосился.

Из хранилища высунулась фру Нургор.

— Всё в порядке?

— Да-да, — Улаф уже встал, прижимая подшивку к груди. — Мне нужен ксерокс.

Ксерокс в библиотеке Лиллебюгда был ровесником самого Улафа. Он тарахтел, чихал тонером и периодически зажёвывал бумагу, но работал. Улаф скопировал обе статьи, пачкая руки в чёрной пыли. На втором экземпляре ксерокс зажевал уголок, и статью о победе Бьёрна украсила жирная чёрная полоса — словно сама судьба пыталась вычеркнуть этот триумф из истории.

— Ничего, — буркнул Улаф, вытирая руки носовым платком. — Так даже символичнее.

Он сложил копии в старую библиотечную папку с тесёмками и поспешил домой. Борода его, испачканная тонером, приобрела благородный серебристо-чёрный оттенок, но он этого не замечал. В голове крутились две мысли: «Десять лет» и «Мотив».

---

Дома Грета пересаживала цветы.

Это было её любимое занятие — руки в земле, солнце в волосах, сигарета в мундштуке, аккуратно зажатом в углу губ. Сегодня она взялась за растения, которые стояли у крыльца. Крупные, с тяжёлыми бутонами, свисающими вниз, как колокола. Цветы источали сладкий, почти приторный аромат. Грета знала, что они красивы. И знала, что они опасны.

Она как раз разрыхляла землю в новом горшке, когда за её спиной раздался знакомый голос.

— Добрый день, фру Берген!

Бьёрн Рис стоял у калитки. На этот раз без велосипеда — видимо, оставил его где-то за углом. В одной руке он держал конверт с сургучной печатью, в другой — потёртую кожаную сумку, из которой вчера выпал мешочек с миндальной мукой.

— Заказное письмо, — объяснил он, проходя к крыльцу. — Из Осло. Распишитесь вот здесь.

Грета вытерла руки о передник, оставив на ткани влажные следы земли, и взяла протянутую ручку. Пальцы её коснулись конверта, но взгляд был прикован к лицу почтальона. Бьёрн не спешил уходить. Он замер у крыльца, разглядывая цветы, которые она пересаживала.

— Красивое растение, фру Берген, — произнёс он тихо. — Очень... сладкий запах.

Он наклонился и провёл пальцем по краю бутона — осторожно, почти нежно.

— И очень токсичный, если знать пропорции.

Грета затянулась мундштуком. Дым окутал её лицо, скрыв выражение глаз.

— Как и миндаль, — ответила она, не отрываясь от земли. — Вы ведь разбираетесь в рецептах, Бьёрн?

Тишина. Такая тишина, что было слышно, как шмель бьётся о стекло соседской теплицы.

Улыбка Бьёрна треснула. Не исчезла — он тут же собрал её обратно, как собирают рассыпавшееся печенье с пола. Но Грета заметила. Она заметила, как дрогнул уголок его рта. Как побелели костяшки пальцев, сжимавших ремешок сумки. Как он на секунду перестал дышать.

— Я разбираюсь в рецептах, — сказал он наконец. Голос был прежним — тёплым, почти ласковым. Но внутри этого тепла теперь звенел лёд. — Но ещё лучше я разбираюсь в том, как долго может ждать человек.

— И как долго? — Грета выпрямилась, поправила выбившуюся серебряную прядь и перехватила мундштук в другую руку.

— Десять лет, — ответил Бьёрн. — Десять лет — достаточный срок, чтобы рецепт... созрел.

Он улыбнулся снова. На этот раз улыбка была другая. Не лучезарная, не добродушная. Тонкая, как лезвие кондитерского ножа.

— Приятного дня, фру Берген. И берегите ваши цветы. Такая красота требует осторожности.

Он развернулся и зашагал к калитке. Грета смотрела ему вслед, пока жёлтая куртка не скрылась за домами. Потом медленно выдохнула дым, затушила сигарету в горшочке с геранью и достала из кармана зеркальце.

Помада была на месте — безупречная, цвета брусники. Грета подкрасила губы, глядя в зеркальце, и улыбнулась своему отражению.

— Игра началась, — сказала она вслух.

— Какая игра? — Улаф появился из-за угла дома, прижимая к груди библиотечную папку. Его борода была подозрительно чёрной, а на щеке красовалось пятно тонера.

— Ты похож на шахматную доску, — заметила Грета.

— Ксерокс, — коротко объяснил Улаф. — Я всё нашёл. Статьи десятилетней давности. Бьёрн изобрёл имбирное печенье. Выиграл конкурс. А через месяц фру Линн открыла пекарню с тем же рецептом. Это мотив, Грета. Настоящий мотив. Десять лет ждать мести.

Грета взяла папку, открыла её и вчиталась в копии. Солнце медленно клонилось к горам, заливая веранду оранжевым светом. Где-то вдалеке скрипнул велосипед почтальона.

— Десять лет, — повторила Грета, сворачивая копии обратно в папку. — Бьёрн сказал то же самое. «Десять лет — достаточный срок, чтобы рецепт созрел».

— Он признался? — Улаф чуть не выронил очки.

— Он намекнул, — Грета задумчиво коснулась помады кончиком мизинца. — И это хуже, чем признание. Он не боится. Он хочет, чтобы мы знали. Он играет с нами.

Улаф погладил бороду, и на его пальцах остались чёрные следы тонера.

— Тогда нам нужны доказательства. Улики. Что-то, что свяжет его с отравленным печеньем.

— Улики уже есть, — Грета кивнула на папку. — Но этого мало. Нам нужно поговорить с Ларсом. Сыном фру Линн. И ещё... — она замолчала, глядя на цветы у крыльца.

— Что?

— Бьёрн сказал: «Берегите ваши цветы. Такая красота требует осторожности». Это угроза, Улаф.

— Он угрожал тебе? — Улаф выпрямился, и его борода грозно топорщилась. — Я сейчас же пойду в полицию!

— С чем? С ксерокопиями и словами? — Грета покачала головой. — Нет. Сначала мы соберём всё. А потом нанесём удар. Но не сегодня.

Она взяла мужа под руку и повела в дом.

— Сегодня мы моем твою бороду. Ты похож на библиотечного трубочиста. А завтра с утра навестим Ларса. Говорят, его выпустили под подписку о невыезде.

— Откуда ты знаешь?

— Фру Свенсон заходила. Принесла молоко. И три версии того, кто убил фру Линн. Ни одна не совпадает с нашей, но все очень увлекательные.

---

Вечером, когда солнце окончательно скатилось за горы и фьорд стал цвета мокрого асфальта, Грета сидела на веранде с чашкой остывшего кофе. Улаф, отмывший бороду и переодевшийся в чистый кардиган, раскладывал на столе свои карточки.

На карточке «Бьёрн Рис» теперь было написано:

Мотив: украденный рецепт. Мечта. Десять лет ожидания.

Улики: миндальная мука в сумке. Кондитерский мешок. Знание о ядовитых растениях. Прямая угроза в адрес Греты.

Характер: улыбается. Слишком много улыбается.

— Знаешь, что меня беспокоит? — Грета отставила чашку и закурила. — Он сказал «рецепт созрел». Не «план созрел». Не «месть созрела». Рецепт.

— Думаешь, это важно? — Улаф поднял голову от карточек.

— Думаю, да. Он кондитер, Улаф. Он мыслит как кондитер. Для него месть — это блюдо. И если рецепт «созрел», значит, он собирается его приготовить.

— Но фру Линн уже мертва, — Улаф нахмурился. — Кому ещё он может мстить?

Грета выпустила колечко дыма и проследила за тем, как оно тает в вечернем воздухе.

— В том-то и дело. Либо он ещё не закончил. Либо... мы чего-то не знаем о фру Линн. И об этом рецепте.

Ночь опустилась на Лиллебюгд. В библиотеке флюгер скрипел на ветру. В доме почтальона горел свет. А в «Сладком фьорде», опечатанном полицейской лентой, по-прежнему остывала печь. И печенье в форме лосей — то, что осталось от смертельной партии, — лежало на противне. Но одного лося не хватало. Того самого, с секретом. И никто, кроме убийцы, не знал, куда он исчез.