Глава 2: Побег и битва.

Жизнь в квартирке 402 напоминала реалити-шоу, где главный приз — не выживание человечества, а сохранение рассудка Куникиды.



Куникида жил по графику, который занимал три стены. Он высчитывал калории в синтетическом пюре с точностью до миллиграмма, а Дазай… Дазай просто существовал, чтобы этот график уничтожить.



— Одасаку, — Дазай, лениво растянувшись на диване, который они с трудом выбили у администрации, потянул Оду за рукав, когда тот пытался помешать «суп» из концентрата. — Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, я хочу, чтобы ты был первым, кого я увижу на свободе. Желательно без этого фартука, но с тем же выражением лица. Ты такой уютный, что я готов даже не пытаться утопиться в баке с технической водой, лишь бы подольше посидеть рядом.



Одасаку лишь вздохнул, помешивая варево.

— Дазай, ты уже третий раз за утро предлагаешь мне руку, сердце и план побега через мусоропровод. Ешь.



Куникида в этот момент с грохотом уронил ручку.

— Вентиляция! — взвизгнул он, указывая на потолок. — Дазай, ты опять что-то туда засунул? У нас расход кислорода превышен на 0,04%!



— Куникида, если мы умрем, я хочу увидеть тебя нормальным, а не бухгалтером, у которого случился нервный срыв в супермаркете.



— Я НЕ БУХГАЛТЕР! — рявкнул Куникида, пытаясь вытереть кляксу с блокнота, который уже напоминал боевой листок после бомбежки.



в 402-й кипели страсти, в 118-й и 119-й назревал заговор. Наоми, уставшая от «дизайна» бункера, нашла в Гин идеального союзника. Гин, которая знала каждый винтик в системе вентиляции, наконец-то нашла применение своим талантам.



Побег не был громким. Никаких взрывов, никаких погонь. Гин просто… растворилась.



Наоми знала об этом, потому что именно она «случайно» устроила скандал в секторе охраны, требуя заменить лампочку, которая якобы «неправильно подчеркивала её цвет лица». Пока охранники сходили с ума от её капризов, Гин, одетая в технический комбинезон, который она стащила еще неделю назад, просто вошла в служебный люк.



Наоми сидела в своей «будуарной» ячейке, попивая синтетический чай, и смотрела на пустую стену, за которой жила Гин. Она знала, что Гин уже где-то в технических тоннелях, пробираясь к шлюзу, который ведет на поверхность.



— Дазай, — прошептала Наоми в пустоту, зная, что он всё равно когда-нибудь догадается. — Ты такой проницательный, но даже ты не заметил, как самая тихая из нас просто вышла в дверь.



Когда Гин выбралась наружу, мир встретил её не триумфом, а тишиной кладбища.



Йокогама лежала перед ней, как скелет гигантского морского чудовища. Остовы небоскребов, когда-то гордо пронзавших облака, теперь напоминали обглоданные ребра. Улицы были засыпаны серым крошевом бетона и ржавым металлом. Никаких птиц, никакого ветра, только мертвый, неподвижный пейзаж, где время остановилось навсегда. Гин стояла на краю бетонного плато, чувствуя, как холод пробирается под тонкий комбинезон. Она ожидала увидеть руины, но не ожидала увидеть пустоту. Здесь не было жизни, которую можно было бы спасти или изучить. Здесь была лишь память о том, что когда-то называлось цивилизацией.



Она посмотрела на свои руки — чистые, привыкшие к идеальному порядку, — и поняла, что этот мир больше не нуждается в её навыках. Здесь нечего охранять, нечего исследовать и не с кем сражаться.



Гин не стала возвращаться. Она нашла брошенный, полузасыпанный песком внедорожник на окраине сектора. Внутри, в бардачке, лежала карта, испещренная пометками, которые уже ничего не значили. Она завела двигатель, который отозвался утробным кашлем, и направила машину прочь от города.



Она уезжала не потому, что боялась, а потому, что Йокогама стала для неё слишком тесной. В бункере она была узником, а здесь — единственным свидетелем конца света. Ей нужно было пространство, где горизонт не упирался в бетонную стену, даже если этот горизонт был пустым. Она уезжала, оставляя позади всех друзей, знакомых и союзников, которые на удивление у нее ещё оставались.



Гин больше не была частью системы. Она стала частью дороги, уходящей в никуда.



Колеса внедорожника с трудом пробивали корку застывшего пепла, оставляя глубокие, рваные борозды на том, что когда-то было скоростным шоссе. Гин не смотрела в зеркало заднего вида. Она знала, что там, за спиной, город медленно оседает в пыль, поглощая последние следы человеческого тщеславия.



За пределами Йокогамы пейзаж превратился в монотонную декорацию. Мир стал плоским, лишенным вертикалей, к которым она привыкла в бункере. Здесь не было вентиляционных шахт, за которыми можно следить, не было камер, чьи слепые зоны нужно было вычислять. Была только бесконечная, выжженная равнина, где небо сливалось с землей в грязном, свинцовом мареве.



Она ехала часами, пока стрелка уровня топлива не начала опасно приближаться к красной отметке. Гин остановилась у подножия холма, который когда-то был лесом, а теперь представлял собой частокол обугленных стволов. Она вышла из машины, и тишина, царившая снаружи, показалась ей оглушительной. В бункере тишина была плотной, насыщенной гулом механизмов, здесь же она была абсолютной — вакуум, в котором не было места даже эху.



Гин достала из багажника небольшой рюкзак с минимумом припасов, которые она успела прихватить из своей «казармы». Она не чувствовала голода или страха. В её сознании, привыкшем к четким алгоритмам, происходила странная перенастройка. Она стала наблюдателем, чья задача — просто идти, пока не закончится земля.



Она поднялась на вершину холма. Отсюда открывался вид на долину, где когда-то, судя по остаткам дорожных знаков, проходила граница префектуры. Там, вдали, виднелись очертания другого города — такого же мертвого, такого же безмолвного. Гин поняла, что её побег не был бегством от бункера. Это был побег от самой идеи «места».



Она достала из кармана маленький металлический жетон — единственную вещь, которую она взяла на память о прошлой жизни. Она долго смотрела на него, чувствуя холод металла, а затем разжала пальцы. Жетон упал в серую пыль, мгновенно скрывшись в ней.



Гин развернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Она не знала, что ждет её за следующим горизонтом, но впервые за долгие годы её шаги не были продиктованы расписанием или приказом. Она шла по миру, который перестал быть картой, превратившись в чистое пространство. Впереди не было ни целей, ни врагов, ни стен. Только дорога, уходящая в бесконечность, и ветер, который наконец-то перестал пахнуть озоном, принеся с собой запах бесконечного, холодного одиночества.



Она была свободна. И эта свобода была такой же пустой, как и весь этот мир, но именно эта пустота была единственным, что она могла назвать своим.



Но тем же временем в бункере Дазая вся компания послала пойти куда-то и не мешаться пол руками, что ещё можно было ожидать? Осаму пошел осмотреться и идя по простым коридорам так называемого ТЦ вдруг кто-то его останавливает, твердо кладя руку на плечо. Дазай замер. Его привычная расслабленная поза, с руками в карманах и полуулыбкой на губах, мгновенно сменилась напряжением хищника, почуявшего капкан.



— Ты стал медленнее, — раздался голос, от которого у Дазая внутри всё сжалось в тугой узел.



Осаму медленно повернул голову. Перед ним стоял Чуя Накахара. Он выглядел так, будто только что вышел из боя: форма была слегка помята, перчатки сбиты на костяшках, а в глазах полыхало то самое пламя, которое Дазай ненавидел и обожал одновременно.



Реакция Осаму была мгновенной, но скрытой за маской привычного безразличия. Его зрачки сузились, а улыбка стала чуть более «стеклянной», фальшивой, как витрина в магазине, который Наоми так ненавидела.



— Чуя? — Дазай издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли радости. — Какая неприятная встреча. Я надеялся, что тебя завалило когда прорвало трубу с технической водой.



Чуя с силой дернул его на себя, прижимая к холодной металлической стене коридора. Его лицо было в паре сантиметров от лица Дазая. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался.



— Я тоже надеялся, что ты сдохнешь. — прошипел Накахара. — Но, видимо, даже у смерти есть стандарты, и она не хочет связываться с таким мусором, как ты.



— Ты здесь по той же причине что и все? — Дазай прищурился, его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Или просто пришел проверить, не сошел ли я с ума от общества нашего дорогого идеалиста Куникиды?



— Я здесь, чтобы вытащить отсюда тех, кто еще не окончательно прогнил, — Чуя отпустил его плечо, но не отошел, преграждая путь. — И ты, Дазай, первый в списке тех, кого я с удовольствием придушил бы, если бы не приказ.



Дазай усмехнулся, глядя на Накахару сверху вниз.



— Как трогательно. Ты всё еще верный пес, который даже в апокалипсис не может сменить ошейник на свободу, — Дазай сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. Его голос стал вкрадчивым, почти шепчущим, но в нем отчетливо слышался яд. — Скажи, Чуя, тебе не надоело? Бункер, приказы, этот бесконечный серый бетон, который давит на мозги сильнее, чем твоя неспособность признать очевидное.



Как уже ясно, у этой компании в прошлом случилась ситуация, что ни капли дружеского отношения и доверия друг к другу не осталось.



Воздух в коридоре, казалось, стал густым, как патока. Слова Дазая ударили точнее любого ножа, и Чуя, не выдержав, сорвался.



Первый удар пришелся в челюсть — сухой, хрустящий звук эхом разнесся по пустому коридору ТЦ. Дазай, ожидавший этого, успел отклониться, но инерция Накахары была слишком велика. Осаму отлетел к стене, с глухим стуком ударившись лопатками о металл.



— Ты всегда был мастером болтать, когда нужно заткнуться, — прорычал Чуя, сокращая дистанцию в один прыжок.



Он нанес серию быстрых, профессиональных ударов. Дазай блокировал их с пугающей грацией, его движения были экономными, почти ленивыми, но в глазах больше не было той фальшивой улыбки. Только холодный, расчетливый блеск. Осаму перехватил запястье Чуи, выкручивая его, и попытался ударить коленом в живот, но Накахара, используя гравитацию, стал тяжелее в долю секунды, впечатывая Дазая в пол.



Бетон под ними треснул. Пыль поднялась в воздух, застилая обзор.



— Ты не изменился, — выдохнул Дазай, лежа на спине и удерживая руки Чуи, которые давили на его горло. — Всё так же полагаешься на грубую силу, когда аргументы заканчиваются.



— А ты всё так же пытаешься казаться умнее всех, даже когда тебя втаптывают в грязь, — Чуя сжал пальцы сильнее.



В этот момент из-за поворота выбежали остальные. Куникида, первым заметивший неладное, замер, его лицо исказилось от смеси ярости и разочарования.



— Прекратите! — рявкнул он, выхватывая блокнот, но Ацуши, стоявший рядом, схватил его за руку, не давая вмешаться.



— Не надо, Куникида-сан, — тихо сказал Накаджима, глядя на них с какой-то болезненной отстраненностью. — Они должны это закончить. Если мы влезем, они просто переключатся на нас.



Акутагава, стоявший в тени, лишь сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его взгляд был прикован к Чуе — в нем читалось нечто среднее между преклонением и жгучей ненавистью. Он не двигался, словно ожидая, когда «псы» закончат свою грызню.



Тем временем драка переросла в хаос. Дазай, используя момент, когда Чуя чуть ослабил хватку, перекатился в сторону, сбивая Накахару с ног. Они покатились по полу, снося стеллажи с остатками товаров. Звук разбитого стекла и падающего металла оглушал.



Чуя вскочил первым, вокруг него аура светились алым — признак активации способности. Вокруг него начали подниматься мелкие обломки стекла.



— Хватит играть, Дазай! — крикнул Чуя, и в его голосе проскользнула нотка отчаяния. — Покажи мне, что ты еще жив, а не просто кусок гнилого мяса, который прячется за спинами этих идиотов!



Дазай поднялся, отряхивая пальто. Его губа была разбита, по подбородку текла тонкая струйка крови, но он улыбался — искренне, пугающе, как человек, который наконец-то нашел способ развлечься.



Ты хочешь увидеть, жив ли я? — Дазай сделал шаг вперед, игнорируя левитирующие вокруг камни. — Ты хочешь, чтобы я снова стал тем, кем был в Портовой Мафии? Ты же сам меня ненавидел за это, Чуя. Ты ненавидел каждый мой приказ, каждый мой шаг.



Он подошел вплотную к Накахаре, прямо под прицел его способности. Чуя замахнулся, его кулак, окруженный красным свечением, был готов разнести голову Дазая в щепки. Но Осаму не отступил. Он просто смотрел прямо в глаза бывшему напарнику.



— Ударь, — прошептал Дазай. — Если это принесет тебе покой, ударь. Но ты ведь знаешь, что после этого ты останешься здесь совсем один. В этом чертовом бункере. С приказами, которые ты ненавидишь, и с памятью обо мне, которая будет грызть тебя до конца твоих дней.



Чуя замер. Его кулак дрожал в сантиметре от лица Дазая. Красное свечение вокруг него начало меркнуть, сменяясь тяжелым, рваным дыханием.