Глава 5: Так всё-таки мир?

Стараясь не вдыхать ядовитый воздух Осаму начал заправлять машину, но тем не менее сознание ускользало от недостатка кислорода. Все внутри смотрели обеспокоенно, особенно Ода, но не решались выйти наружу. Он чувствовал, как мир вокруг начинает крениться, словно палуба тонущего корабля. В глазах плыли серые пятна, а пальцы, сжимавшие заправочный пистолет, казались чужими, деревянными.

Внутри машины Ацуши вцепился в дверную ручку, его костяшки побелели.
— Он теряет сознание, — прошептал он, и в его голосе слышался животный страх. — Куникида, мы должны..

— Сидеть, — отрезал Куникида, хотя его собственный блокнот выпал из рук на пол. Он смотрел на Дазая, и в его глазах боролись долг и инстинкт. — Если мы выйдем, мы вдохнем эту дрянь. Дазай знает, что делает. Он.. Он всегда знает.

Но Дазай не знал. Или, вернее, он знал, что его предел уже пройден. Он пошатнулся, едва не уронив шланг. В этот момент дверь пассажирского сиденья распахнулась.

Одасаку вышел наружу, не дожидаясь команды. Он двигался с той пугающей плавностью, которая была присуща лишь человеку, привыкшему к смерти. Он не дышал — или, по крайней мере, научился контролировать дыхание так, чтобы минимизировать вред.

Сакуноске подошел к другу и перехватил его руку, помогая закончить заправку. Дазай, чье лицо приобрело болезненно-бледный оттенок, привалился к холодному металлу колонки. Его глаза, обычно пустые и глубокие, сейчас были затуманены.

— Одасаку.. — выдохнул он, и этот звук был похож на хрип. — Я.. Я не рассчитал концентрацию.

— Ты рассчитал всё, кроме собственной смертности, — ответил Ода, защелкивая крышку бака. Он подхватил Дазая под локоть, удерживая его на ногах. — Ты слишком долго играл в бога, Осаму. Пора вспомнить, что ты человек. Иди в машину.

— Если вы умрете здесь, — прошипел Акутагава, глядя на Дазая, хоть тот его и не слышал, — я не прощу вам этого предательства. Вы обещали нам переворот, а не самоубийство в луже бензина!

С горем пополам машина заправлена, хоть и не полный бак. Они продолжили дорогу в планируемом направлении когда Дазаю стало хоть чуточку лучше после улицы.

Машина мерно покачивалась на ухабах, разрезая густую, как патока, тьму ночи. В салоне стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Дазая, который полулежал на переднем сиденье, прислонившись лбом к прохладному стеклу вел машину.

На заднем сиденье, зажатые между Акутагавой, который сидел, словно натянутая струна, и дверью, Куникида и Ацуши оказались в своеобразном коконе. Куникида, обычно педантичный и собранный, сейчас выглядел странно — его очки съехали на кончик носа, а руки, привыкшие к идеальному порядку в блокноте, нервно сжимали край куртки.

Ацуши, чьи глаза в полумраке светились неестественным янтарным блеском, не сводил взгляда с затылка Дазая. Его пальцы подрагивали.

— Он не должен был выходить, — тихо, почти неслышно произнес Ацуши. В его голосе не было обвинения, только глухая, ноющая боль. — Он всегда так делает. Ставит себя на кон, будто его жизнь — это просто разменная монета в чужой игре.

Куникида медленно повернул голову. Он посмотрел на Ацуши — на парня, который за последние месяцы повзрослел на целую жизнь, но так и не научился беречь себя.

— Он не играет, Ацуши, — ответил Куникида, и в его голосе прорезались стальные нотки, скрывающие глубокую усталость. — Он просто не умеет иначе. Для него мир — это уравнение, где он сам — единственная переменная, которую можно вычесть без остатка.

Ацуши горько усмехнулся, не отрывая взгляда от Дазая.
— Ты ведь тоже так думаешь, да? Что он — инструмент?

Куникида на мгновение замолчал. Он поправил очки, и этот привычный жест сейчас выглядел как попытка вернуть контроль над реальностью, которая рушилась на глазах.

— Я думаю, что он — человек, который слишком много видел, — сказал Куникида, понизив голос до шепота, чтобы Акутагава, погруженный в свои мысли, не услышал. — И я думаю, что ты, Ацуши, единственный, кто видит в нем не «Дазая-сана», не «Демона Портовой Мафии» и не «стратега», а просто человека, который боится остаться один.

Ацуши вздрогнул. Он повернулся к Куникиде, и в этом движении было столько доверия, сколько не бывает между напарниками, которые просто работают вместе. Это было доверие людей, которые видели, как их идеалы превращаются в пепел, и остались стоять друг рядом с другом.

— Ты ведь тоже боишься, — сказал Ацуши, глядя прямо в глаза Куникиде. — Ты боишься, что если он упадет, нам придется стать такими же, как он. Холодными. Расчетливыми. Ты боишься, что я стану таким.

Куникида не отвел взгляда. Он протянул руку и, вопреки своей привычке к дистанции, на секунду сжал плечо Ацуши. Его хватка была крепкой, почти болезненной — якорь в бушующем море.

— Я не позволю тебе стать таким, — твердо сказал Куникида. — Если он выжигает в нас человечность, я буду тем, кто будет подбрасывать дрова в этот огонь, чтобы мы не превратились в лед. Мы — не инструменты, Ацуши. Мы — те, кто должен доказать ему, что он ошибался. Что он не выжег в нас всё.

Ацуши выдохнул, и напряжение, сковывавшее его плечи, немного отступило. Он знал, что Куникида — человек принципов, и если он дал это обещание, он сдержит его даже ценой собственной жизни.

— Спасибо, — прошептал Ацуши.

— Не благодари, — буркнул Куникида, снова открывая свой блокнот, хотя писать в темноте было невозможно. — Просто не смей умирать раньше меня. Это не входит в мой график.

Ацуши слабо улыбнулся. В этой машине с неопределенным будущем, они были единственными, кто понимал истинную цену этого «доверия», о котором говорил Ода. Они были связаны не приказами, а общим страхом за человека, который научил их вере.

— Знаешь, — негромко продолжил Доппо, глядя в затылок Акутагаве, который сидел неподвижно, словно статуя, — Дазай считает, что мы — его лучшие ученики, потому что мы усвоили его уроки цинизма. Но он ошибается. Мы стали его учениками, потому что мы единственные, кто до сих пор пытается спасти его от самого себя. Это не логично. Это не эффективно. Это противоречит любому уставу, который я когда-либо писал.

Ацуши прислонился головой к плечу Куникиды. Это был жест, который они оба никогда бы не позволили себе в штабе, на глазах у других. Но здесь, в этой движущейся капсуле, окруженной ядовитым туманом, социальные роли и маски казались такими же бесполезными, как пустой бак на заправке.

— Он боится, что мы станем такими же, как он, — повторил Ацуши, закрывая глаза. — Но он не понимает, что мы уже другие. Мы — его ошибка. Самая прекрасная ошибка, которую он когда-либо совершил. Он хотел создать оружие, а создал людей, которые способны чувствовать боль за него.

Куникида на мгновение замер. Он почувствовал, как тяжесть чужой головы на плече становится для него чем-то вроде клятвы. Он всегда считал, что его долг — следовать идеалам, но сейчас, в этой полутьме, он понял: его единственным настоящим идеалом стал этот мальчишка, который когда-то боялся собственной тени, а теперь готов был идти в ад, чтобы вытащить оттуда их общего наставника, хоть который учил лишь жизни.

Дорога тянулась через поля, где лежало несколько трупов сельских жителей. Путь был долгим, но вдруг на дороге показался человек; лица его не было видно из-под шляпы, но ему явно было плохо. Осаму быстро затормозил и, не жалея своей жизни, вышел из машины.

Машина резко дернулась, когда Дазай ударил по тормозам. Гравий с визгом разлетелся из-под колес, и салон наполнился запахом жженой резины.

Ацуши вскинулся, мгновенно сбрасывая оцепенение. Куникида, чья рука уже лежала на кобуре, напрягся, его глаза сузились. Акутагава, до этого момента казавшийся лишь тенью в углу, подался вперед, его Расёмон глухо зарычал, готовый к атаке.

— Дазай-сан? — голос Ацуши прозвучал как предупреждение.

Осаму не ответил. Он уже был снаружи. Дверь захлопнулась с сухим щелчком, оставив их в тишине, которую нарушал лишь шум ветра, просачивающегося сквозь щели в окнах.

Они видели его спину. Дазай шел к фигуре, скорчившейся посреди дороги. Человек в шляпе, чьи плечи судорожно вздрагивали, тяжело опирался на руки, пытаясь удержать равновесие. Его плащ был разорван, а вокруг, на пыльной земле, расплывалось темное пятно.

— Это Чуя, — выдохнул Ацуши, и в его голосе смешались ужас и узнавание.

Куникида выругался сквозь зубы.
— Это ловушка. Это не может быть не ловушкой. После того, что произошло в бункере… они едва не убили друг друга.

Но Ацуши уже открывал дверь. Он не слушал логику, он слушал интуицию, которая кричала ему: Дазай не пошел бы туда, если бы это был враг. Он пошел туда, потому что это — его якорь.

Когда они вышли из машины, воздух ударил в лицо холодом и запахом гари. Дазай стоял в паре шагов от Накахары. Он не доставал пистолет. Его руки были опущены, ладони открыты — жест, который Дазай Осаму никогда не использовал в бою.

— Ты выглядишь ужасно, Чиби, — голос Дазая был тихим, лишенным привычной издевки. В нем слышалось что-то пугающее — почти нежность, скрытая под слоями цинизма.

Чуя поднял голову. Его лицо было бледным, глаза затуманены лихорадкой или потерей крови. Он узнал Дазая, и на мгновение в его взгляде вспыхнула привычная ненависть, но она тут же погасла, сменившись изнеможением.

— Сдохни.. — прохрипел Накахара, пытаясь подняться, но его ноги подкосились.

Дазай подхватил его прежде, чем тот коснулся земли. Он опустился на одно колено, позволяя Чуе опереться на себя. Это выглядело сюрреалистично: «Демон Портовой Мафии», человек, который всегда держал дистанцию, сейчас прижимал к себе своего злейшего врага, словно тот был единственным, что удерживало его от падения в бездну.

Куникида видел, как Дазай — человек, который всегда просчитывал ходы на десять шагов вперед — сейчас просто держал Чую, не заботясь о том, что их могут окружить в любую секунду.

— Ацуши, помоги ему, — бросил Куникида, его голос звучал как приказ, не терпящий возражений. — Акутагава, подвинься к дверце.

Акутагава, до этого момента сжимавший зубы от ярости при виде Накахары, лишь коротко кивнул. В его глазах читалось нежелание помогать врагу, но дисциплина и негласное перемирие взяли верх.

Погрузка была хаотичной. Чуя был тяжелым, его тело обмякло, а дыхание напоминало хрип сломанного механизма. Машина тронулась, а Дазай был все также за рулём.
Наконец добрались до заброшенного склада на окраине, где воздух был очищен старыми фильтрами вентиляции. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь гулом генератора, они наконец смогли выдохнуть.

К полуночи все, кроме Дазая и Чуи, провалились в тяжелый, тревожный сон. Ацуши спал, уткнувшись лицом в колени, Куникида сидел, прислонившись к стене с блокнотом в руках, но его голова безвольно опустилась на грудь.

Дазай сидел у стены, глядя в одну точку. Чуя, лежавший рядом, вдруг пошевелился. Его глаза, обычно полные огня, сейчас были тусклыми, но в них прояснилось сознание. Он медленно приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на Дазая.

— Ты.. — голос Чуи был сухим, как песок. — Зачем ты ехал в ту местность?.

Дазай не повернул головы.
— У меня были дела в том секторе.

— Ври кому-нибудь другому, — Чуя поморщился от боли, но подался вперед, сокращая дистанцию. — Ты предал меня, когда ушел из Мафии. Ты оставил меня одного разгребать всё то дерьмо, которое ты заварил. И всё же..

Дазай молчал. В полумраке его лицо казалось маской, лишенной эмоций.

— Я ненавижу тебя, — прошептал Чуя, и в этом признании не было привычной агрессии. Была лишь усталость. Он протянул руку и, вопреки всему, коснулся края плаща Дазая, сжимая ткань в кулаке. — Я ненавижу тебя за то, что ты всегда прав. За то, что ты бросил меня, но не смог бросить окончательно.

Дазай наконец посмотрел на него. В его глазах, обычно пустых, отразился свет тусклой лампы.

— Я не просил тебя прощать меня, Чу.

— А я и не прощаю, — Чуя горько усмехнулся, прикрывая глаза. — Но.. Спасибо. Что не дал мне сдохнуть в этой пыли. В следующий раз, когда решишь сбежать, хотя бы предупреди.

Чуя тяжело вздохнул, его пальцы, сжимавшие плащ Дазая, чуть ослабли, но он не отпустил ткань. Он придвинулся ближе, почти вплотную, и его голова, отяжелевшая от слабости, сама собой опустилась на плечо Дазая. Это было движение, лишенное всякого пафоса — жест двух людей, которые слишком долго воевали друг с другом, чтобы теперь притворяться чужими.

Дазай замер. Он не привык к такой близости, особенно когда она не была частью его манипуляций. Он медленно, почти неуверенно, поднял руку и положил её на плечо Накахары.

— Ты такой шумный даже в полубессознательном состоянии, — пробормотал Дазай.Скорее, это была попытка спрятать дрожь, проступившую в интонациях. — Если бы я предупредил, ты бы не позволил мне уйти. Ты бы приковал меня к батарее в подвале Портовой Мафии, лишь бы я не «портил виды» в городе.

— И это было бы лучшим решением для нас обоих, — парировал Чуя, хотя его голос звучал совсем тихо. Он помолчал, а затем добавил, почти неслышно: — Ты идиот, Осаму. Ты всегда был идиотом, который думает, что может нести весь мир на своих плечах, не прося помощи у тех, кто готов эти плечи подставить.

Дазай горько усмехнулся, глядя на спящих Ацуши и Куникиду.

— Я не несу мир, Чуя. Я просто пытаюсь не дать ему развалиться на части, пока я сам пытаюсь понять, зачем я в нем остался.

Чуя приоткрыл один глаз, глядя на профиль Дазая, освещенный лишь слабым мерцанием аварийной лампы.

— Ты остался, потому что эти двое, — он кивнул в сторону Ацуши и Куникиды, — не дали тебе превратиться в пустоту. И, черт возьми, — он снова закрыл глаза, устраиваясь удобнее, — я, кажется, тоже не могу позволить тебе просто исчезнуть. Не после того, как ты вытащил меня из этой грязи.

— Значит мир
Дазай ничего не ответил. Он просто сидел, чувствуя тепло чужого тела рядом, и впервые за долгие годы тишина вокруг не казалась ему угрожающей. В этом заброшенном складе, среди людей, которые были его «ошибками» и его спасением, он вдруг осознал, что, возможно, уравнение, которое он так долго пытался решить, имело совсем другой ответ. И этот ответ заключался не в том, чтобы вычесть себя из мира, а в том, чтобы позволить другим стать частью его собственной, такой сложной и запутанной жизни.

Он прикрыл глаза, позволяя себе впервые за долгое время просто дышать, не просчитывая следующий шаг. Завтра будет новый день, новые угрозы и новые вопросы, но сейчас, в этой короткой передышке, они были просто людьми, которые выжили. И этого было достаточно.