Глава 12: Глава 12. Элионор.

После вылазки особняк затих. Уильям восстанавливался в гостиной — сидел в кресле-качалке, закутанный в бабушкин плед, и медленно, глоток за глотком, пил травяной чай, который заварила Сибил. Цвет лица почти вернулся к норме. Вены на шее больше не темнели. Но Агата всё равно бросала на него быстрые, острые взгляды — проверяла.

— Хватит, — сказал он, не открывая глаз. — Я чувствую, как ты смотришь. Это сверлит мне висок.

— Я не смотрю. Я оцениваю обстановку.

— Обстановка — это я?

— Ты — часть обстановки.

Он хмыкнул и отпил ещё чаю. Агата отвернулась к окну, пряча улыбку.

В камине потрескивал огонь. Портреты на стенах дремали — впервые за последние дни они казались спокойными. Морвенна на своём холсте над камином сложила руки на коленях и прикрыла глаза. Но Агата знала: она не спит. Она слушает. Всегда слушает.

Никт висел на спинке кресла вниз головой и лениво перебирал лапками цепочку амулета. Изгородь тихо шелестела в углу — её корни, проникшие через плинтус, обвили ножку стола и замерли, как спящая змея. Сибил сидела на подоконнике и смотрела в туман.

Идиллия. Почти семейный вечер. Не хватало только...

В дверь постучали.

Все замерли. Портреты распахнули нарисованные глаза. Морвенна на холсте выпрямилась и сжала губы в тонкую линию. Никт скатился со спинки кресла и приземлился на стол, расправив перепончатые крылья. Изгородь угрожающе зашелестела, выставив шипы.

— Жнец не стучится, — сказала Агата. — Он давит.

— Значит, это не Жнец, — отозвался Уильям, откладывая плед.

Стук повторился. Три удара. Ровных. Спокойных. Даже вежливых.

Агата подошла к двери. Положила ладонь на дерево — то самое, в которое они сажали живой ключ. Дерево было тёплым. Защита держалась.

— Кто? — спросила она.

— Элинор Мрачнокорень, — раздался скрипучий голос с той стороны. — Открой, Корнуолл. У меня предложение. И, поверь, ты захочешь его услышать.

— С чего бы мне тебе верить?

— А с чего бы мне стучаться в дверь осаждённого дома, рискуя быть сожранной Жнецом, если бы у меня не было на то веской причины? Логика, Агата. Включи логику.

Агата переглянулась с Уильямом. Тот пожал плечами — мол, тебе решать. Сибил на подоконнике напряглась, но ничего не сказала. Никт подал голос:

— Мрачнокорни — те ещё гадюки. Но эта конкретная гадюка хотя бы не притворяется безобидной. Я бы выслушал. Но с осторожностью. И с огнём под рукой.

Агата открыла дверь.

Элинор Мрачнокорень стояла на пороге, как королева, снизошедшая до визита в трущобы. Высокая, сухая, с копной седых волос, уложенных в замысловатую причёску, которая каким-то чудом держалась в болотной сырости. На ней было длинное чёрное пальто с воротником из вороньих перьев. В одной руке — трость с набалдашником в виде змеиной головы. В другой — плетёная корзина, из которой пахло выпечкой.

— Я принесла пирог, — объявила она. — С яблоками. Без яда. Честное слово Мрачнокорней.

— Честное слово Мрачнокорней стоит дешевле, чем прошлогодний туман, — заметила Агата.

— Поэтому я и принесла пирог. Чтобы подсластить сделку. — Элинор улыбнулась. Улыбка у неё была как у кошки, которая уже съела канарейку и теперь присматривается к попугаю.

— Впусти её, — вдруг прошелестела изгородь. — Я чувствую: она не лжёт. По крайней мере, не во всём. И у неё нет при себе оружия. Только трость. И пирог.

— Трость — это оружие, — заметил Никт.

— Трость — это трость. Оружие — это её язык.

Агата отступила в сторону.

— Заходи. Но если ты попытаешься что-нибудь выкинуть — пеняй на себя.

Элинор переступила порог с таким видом, будто оказывала дому великую честь. Оглядела гостиную. Кивнула портрету Морвенны — та на холсте холодно кивнула в ответ. Задержала взгляд на Сибил, но ничего не сказала. Потом села в предложенное кресло, поставила корзину на стол и сложила руки на набалдашнике трости.

— Ну, — сказала она, — начнём. У вас тут, я смотрю, уютно. А снаружи — конец света. Буквально. Жнец сжимает кольцо. Туман подбирается к моему дому. Ещё день-два — и он войдёт внутрь. Я не знаю, что вы тут варите, но я знаю, что Морвенна оставила рецепт. И я знаю, что без моей помощи вам не справиться.

— Почему ты решила, что нам нужна твоя помощь? — спросила Агата, скрестив руки на груди.

— Потому что четвёртый ингредиент — сущность, не принадлежащая ни миру живых, ни миру мёртвых — у вас есть, но вы не знаете, как его использовать. А я знаю.

Повисла пауза. Никт на столе замер, перестав перебирать амулет.

— И что же это за сущность? — спросила Агата ровным голосом.

— Во-первых, — Элинор подняла палец, — это не твой фамильяр. Можешь выдохнуть, летучая мышь.

— Я не летучая мышь! — взвился Никт. — Я — теневой фамильяр! Это совершенно другая таксономическая категория!

— Да-да, конечно. — Элинор отмахнулась от него, как от мухи. — Сущность, о которой писала Морвенна, — это не создание. Это состояние. Пограничное состояние между жизнью и смертью. Твоя бабка была умна, Агата. Она не стала бы жертвовать живым существом. Она искала способ обойти правило.

— И ты знаешь этот способ?

— Знаю. Но расскажу только в обмен на союз. — Элинор подалась вперёд. — Временный. Без обязательств. Мы объединяем усилия, варим зелье, запечатываем Жнеца — и расходимся. Каждая — в свой дом. Без претензий. Без мести.

— А тебе-то это зачем? — спросил Уильям. — Ты — Мрачнокорень. Ваш род всегда служил Жнецу. Приносил жертвы.

— Служил? — Элинор прищурилась. — Кто тебе это сказал, мальчик-Маллоуз? Твоя фермерская бабка? Моя семья не служила Жнецу. Моя семья пыталась его задобрить. Это разные вещи. Мы приносили жертвы, потому что боялись. Потому что Корнуоллы запечатали его, а печать держалась на честном слове. Мы платили дань, чтобы он не вырвался. А когда Морвенна сказала «хватит», мы поддержали её. Моя мать, Эдит Мрачнокорень, отдала свою кровь для ритуала. Без неё печать не продержалась бы и года.

— Твоя мать? — Агата нахмурилась. — Бабушка никогда об этом не говорила.

— Морвенна была скрытной. И гордой. Она не любила признавать, что ей кто-то помогал. Но факт остаётся фактом: Мрачнокорни сражались против Жнеца вместе с Корнуоллами. Это потом уже, после смерти Морвенны, всё пошло наперекосяк. Твой отец — да, он хотел договориться с Жнецом. И мой кузен — тупица, упокой болото его душу — тоже. Но я — не они. Я — Элинор. Я хочу жить. И я хочу, чтобы моя деревня жила. В этом наши интересы совпадают.

Агата долго смотрела на неё. Элинор выдержала взгляд, не моргнув.

— Допустим, я тебе верю, — сказала Агата. — Допустим, ты действительно хочешь помочь. Тогда рассказывай. Что такое четвёртый ингредиент?

— Сначала — пирог, — Элинор откинулась на спинку кресла. — Он остывает.

— Ты издеваешься?

— Ничуть. Яблочный пирог — это жест доброй воли. Съешь кусок — и я расскажу всё, что знаю. Не съешь — значит, не доверяешь. А без доверия союз невозможен. Это базовая дипломатия, Агата. Твоя бабка это понимала. Морвенна и я когда-то были подругами, между прочим.

— Подругами? — Агата вскинула брови. — Ты на шестьдесят лет её моложе.

— И что? Возраст дружбе не помеха. Мы вместе собирали травы. Сплетничали о Ковене. Однажды даже украли бочонок эля у Трелони и напились на сеновале. Она была... — Элинор запнулась. Что-то мелькнуло в её глазах — нечто похожее на искренность. — Она была единственной, кто относился ко мне как к равной. Не как к «младшей Мрачнокорни». Не как к «девчонке на побегушках». Как к равной. Я этого не забыла.

Агата посмотрела на пирог. Потом на Элинор. Потом на портрет Морвенны. Бабушка на холсте едва заметно кивнула.

— Ладно, — сказала Агата. — Давайте есть пирог.

Пирог оказался на удивление вкусным. Яблоки, корица, хрустящее тесто. Никто не умер, не превратился в жабу и не начал говорить наоборот. Никт, который не мог есть, делал вид, что ест — просто чтобы поучаствовать. Изгородь, которая тоже не могла есть, пустила тонкий корешок в крошки и задумчиво шелестела. Сибил сидела в стороне, не притронувшись к пирогу, но и не проявляя враждебности.

— Теперь рассказывай, — сказала Агата, отодвигая тарелку. — Четвёртый ингредиент.

— Четвёртый ингредиент, — Элинор промокнула губы салфеткой, — это не вещь и не существо. Это момент. Момент перехода. Мгновение между жизнью и смертью. Твоя бабка поняла это, когда запечатывала Жнеца в первый раз. Она использовала собственную кровь — кровь умирающей ведьмы, которая ещё не умерла, но уже стояла на пороге. Это и есть сущность, не принадлежащая ни миру живых, ни миру мёртвых. Кровь, пролитая в момент перехода.

— Бабушка... умирала?

— Она была готова умереть. Она довела себя до грани, чтобы активировать зелье. Но в последний момент её спасла моя мать. Эдит дала ей свою кровь — кровь Мрачнокорней, смешанную с кровью Корнуоллов. Это стабилизировало печать. Но Морвенна знала, что в следующий раз такого может не получиться. Поэтому она оставила в дневнике загадку. «Сущность, не принадлежащая ни миру живых, ни миру мёртвых». Она не назвала её прямо, потому что боялась, что дневник попадёт не в те руки. Но она верила: тот, кто дочитает до конца, поймёт.

— Я не понимаю. — Агата покачала головой. — Ты говоришь, что для зелья нужна кровь человека, который находится на грани смерти? Это... как? Мы должны кого-то убить?

— Нет. Вы должны кого-то спасти. — Элинор перевела взгляд на Уильяма. — Твой фермер. Он уже был на грани. Гниль-трава почти убила его. Дом остановил процесс, но не обратил вспять. В его крови всё ещё есть следы Гнили. Если использовать его кровь в зелье — она сработает как катализатор. Он — та самая сущность. Не принадлежащая ни миру живых, ни миру мёртвых.

— Нет, — сказала Агата сразу. — Абсолютное нет. Мы не будем использовать его кровь.

— Агата...

— Нет, — повторила она. — Он едва выжил. Ты видел, что было после кладбища? Он почти упал. Если мы возьмём его кровь — это может убить его.

— Не убьёт, — спокойно возразила Элинор. — Нужно всего несколько капель. С горошину. Не больше. Это ослабит его, да. Но не убьёт. Особенно если он останется под защитой дома. — Она повернулась к Уильяму. — Это твой выбор, Маллоуз. Не её. Твой.

Уильям долго молчал. Все смотрели на него. Портреты на стенах, кажется, тоже. Потом он сказал:

— Я согласен.

— Уильям!

— Я согласен, — повторил он, глядя на Агату. — Ты слышала. Несколько капель. Это не смертельно. А если это поможет запечатать Жнеца — я готов. Я уже был на грани смерти. Я знаю, что это такое. Если моя кровь может спасти деревню — пусть спасает.

— Ты невозможен, — выдохнула Агата.

— Ты это уже говорила.

— Потому что это правда!

Элинор поднялась с кресла.

— Я сказала всё, что хотела. Рецепт у вас есть. Ингредиенты — почти все. Я завтра принесу недостающее: серебряную пыль для активации и зеркальную воду. Встретимся здесь же. — Она направилась к двери, но на пороге обернулась. — Агата. Морвенна гордилась бы тобой. Ты — упрямая. Как и она.

И вышла в туман.

После ухода Элинор в гостиной повисла тишина. Сибил молча собрала тарелки и ушла на кухню. Изгородь втянула корни в стену — ей нужно было восстановиться после вылазки на болото. Портреты на стенах снова задремали.

Агата стояла у окна. Уильям подошёл к ней.

— Ты злишься, — сказал он.

— Я не злюсь. Я... — она не нашла слова. — Ты согласился, даже не подумав.

— Я подумал. Просто быстро. Я привык принимать решения. На ферме, когда Жнец стоял у порога, у меня не было времени на раздумья. Либо действуешь, либо умираешь.

— Это не ферма. Это твоя жизнь.

— Да. Моя. И я имею право ею распоряжаться. — Он помолчал. — Но есть кое-что ещё. То, что меня беспокоит.

— Что?

— Никт.

Агата моргнула.

— Что — Никт?

— Он постоянно с тобой. В твоей голове. В твоих мыслях. Вы связаны кровной магией. Он проникал в твой разум. Он знает о тебе то, чего не знаю я. И это... — Уильям сжал челюсти. — Это странно. Мне это не нравится.

Агата уставилась на него. Потом — уголки её губ дрогнули. Потом она фыркнула. Потом расхохоталась в голос.

— Ты ревнуешь, — сказала она. — К фамильяру.

— Я не ревную. Я... оцениваю обстановку. Ты сама так говорила.

— Я говорила это про Жнеца. Не про моего фамильяра. — Она всё ещё смеялась. — Уильям, Никт — это тень. Буквально. Сгусток магии с амулетом. Он язвительный, храпит и считает себя центром вселенной. Он не соперник. Он — как вредный кот. Только с крыльями.

— Кот не проникает в твои мысли.

— Кот вообще ни во что не проникает. У него лапки. — Она шагнула к нему, всё ещё улыбаясь. — Послушай. Я понимаю. Ты привык быть один. Я тоже. Но Никт — это не угроза. Он — часть семьи. Как изгородь. Как портреты. Как этот дом.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Просто...

— Что?

Он поднял на неё глаза. И в них было то самое — тёплое, живое, уязвимое. То, что она видела там, на ферме. То, что она видела в библиотеке, когда он вытирал грязь с её лица. То, что она видела ночью, когда он сидел рядом с ней в темноте и не уходил.

— Я ревную ко всему, что может быть к тебе ближе, чем я, — сказал он. — К твоему прошлому. К твоей боли. К твоей магии. К твоим мыслям. Я знаю, это глупо. Но я ничего не могу с этим поделать.

Агата перестала смеяться. Она смотрела на него — на этого нелепого, упрямого, раненого мужчину, который ревновал её к трёхсотлетнему фамильяру и даже не пытался этого скрыть. И что-то в её груди сжалось. Не от страха. Не от тревоги. От нежности. От той самой нежности, которую она так долго запрещала себе чувствовать.

Она подошла к нему. Взяла его лицо в ладони — так, как он когда-то держал её лицо. Посмотрела прямо в глаза.

— Никто не ближе, — сказала она. — В этом и проблема.

И поцеловала его. На этот раз — она первая. Без колебаний. Без страха. Без оглядки на туман за окном, на Жнеца, на Ковен, на всё, что было между ними и за ними. Её губы нашли его губы, и мир сузился до этой единственной точки соприкосновения. Долгий, глубокий поцелуй. Не жадный. Не торопливый. Осознанный. Как будто она наконец приняла решение — не на минуту, не на час, а насовсем.

Он ответил. Его руки легли на её талию. Притянули ближе. Она почувствовала, как колотится его сердце — или это её собственное? Трудно было сказать. Они были слишком близко, чтобы различать, где заканчивается один и начинается другой.

— Агата, — прошептал он, отрываясь на мгновение.

— Молчи, — ответила она. — Просто молчи.

И снова его поцеловала.

На каминной полке Никт деликатно отвернулся. Изгородь в стене тихо шелестела — кажется, одобрительно. Портрет Морвенны над камином, если бы мог, наверное, улыбнулся бы. Но портреты не улыбаются. Они просто смотрят. И помнят.

За окнами туман по-прежнему стоял стеной. Жнец ждал. Но сейчас, в этот момент, в старом особняке Корнуоллов, было тепло. И свет. И двое людей, которые нашли друг друга в сердце тьмы.