Глава 18: Глава 18. Цена победы.

Междумирье умирало.

Агата чувствовала это кожей — не холод, не жар, а медленное, неотвратимое угасание. Серый туман, клубившийся под ногами, начал редеть. Небо — если это было небо — из серебряного становилось пепельным, а потом и вовсе чёрным, как старая кровь. Пространство сворачивалось, сжималось, словно дом, из которого вынимают все стены, одну за другой.

Жнец лежал на земле — вернее, на том, что заменяло здесь землю, — и больше не шевелился. Он был почти человеческого роста теперь. Рога исчезли. Корона рассыпалась прахом. Его тело, сотканное из тьмы и серебра, медленно растворялось в тумане, как соль в воде. Глаза-провалы были открыты, но в них больше не было ни угрозы, ни ярости. Только ожидание.

Сибил стояла над ним. Она вошла в проход минуту назад — или час? Время в междумирье текло иначе, — и теперь смотрела на существо, которое было её отцом. Которое никогда не держало её на руках. Которое пугало её, преследовало, пыталось использовать. Которое сейчас умирало — и попросило увидеть её напоследок.

— Ты хотел меня видеть, — сказала Сибил. Голос был ровным, но Агата слышала, как он дрожит на нижних нотах. — Я здесь.

Жнец медленно, с трудом повернул голову. Движение далось ему с видимым усилием — как будто каждое стоило ему частицы того, что осталось.

— Сибил, — прошелестел он. Голос был как скрип старого дерева, как ветер в сухой траве. — Моя дочь. Моя кровь.

— Я не твоя дочь. — Голос Сибил дрогнул, но она справилась. — Ты просто... ты просто дал мне жизнь. Ты не был мне отцом. Ты не был мне никем. Ты убивал. Ты пугал. Ты пытался...

— Я знаю. — Он закрыл глаза. — Я был чудовищем. Я и есть чудовище. Я не прошу прощения. Чудовища не просят прощения. Я просто... хотел увидеть тебя. Один раз. Прежде чем уйти.

Сибил стояла, сжав кулаки. По её щекам текли слёзы — быстрые, злые. Она не вытирала их. Козьи зрачки расширились, заполнив почти всю радужку.

— Ты разрушил столько жизней, — сказала она. — Мою мать. Мать Агаты. Семью Маллоузов. Ты требовал жертв. Ты требовал крови. Ты...

— Я был голоден, — сказал Жнец. — Это не оправдание. Просто объяснение. Я — порождение этого болота. Я — его голос. Его голод. Я не умел быть другим. Но сейчас... сейчас я умираю. И я хочу, чтобы ты знала: я не жалею ни о чём. Кроме одного. Я не держал тебя на руках. Ни разу. Ты была маленькой, а я... я был чудовищем.

Он поднял руку — медленно, дрожа. Чёрные жгуты, из которых она состояла, уже почти истончились. Ладонь была полупрозрачной, как грязное стекло. Он потянулся к ней.

Сибил отшатнулась. А потом — шагнула вперёд. Сама. Опустилась на колени рядом с ним. Взяла его руку — холодную, тающую, — и прижала к своей щеке.

— Я здесь, — сказала она. — Я здесь.

Жнец улыбнулся. Впервые за тысячу лет. Улыбка была слабой, едва заметной, но она была. А потом его глаза закрылись, и он перестал быть. Просто перестал. Чёрные жгуты распались. Серебряные нити погасли. Туман под ним разошёлся, поглотив остатки тела. И в междумирье стало тихо. Так тихо, что Агата слышала, как капают слёзы Сибил на серую землю.

Сибил сидела на коленях, глядя в пустоту, где только что был её отец. Плечи её дрожали. Агата хотела подойти, но не успела. Потому что междумирье начало рушиться.

— Проход! — крикнула Элинор откуда-то издалека — её голос доносился как сквозь воду. — Проход закрывается! Вы должны выйти!

Агата схватила Сибил за плечо.

— Уходим! Сейчас!

Но Сибил не двигалась. Она смотрела на то место, где исчез Жнец, и лицо её было странно спокойным. Как будто она приняла решение. Как будто она знала что-то, чего не знала Агата.

— Я не могу уйти, — сказала она.

— Что? Что значит — не можешь? Сибил, вставай! Мы уходим вместе!

— Нет. — Сибил подняла глаза. Козьи зрачки светились — не отражённым светом, а собственным, внутренним. — Жнец мёртв. Но болото — нет. Болото — это проход. Мост. Если он останется без стража, туман вырвется в ваш мир. Может, не сегодня. Может, через год. Но вырвется. И тогда некому будет его остановить.

— Тогда я останусь! — Агата схватила её за руки. — Я — Корнуолл. Это моя семья. Моя ответственность.

— У тебя есть другая ответственность. — Сибил улыбнулась. Печально. Нежно. — Там, снаружи, тебя ждёт человек, который сходит с ума от страха за тебя. И дом. И изгородь. И Никт — он, кстати, всё ещё без сознания. И целая жизнь, Агата. У тебя впереди целая жизнь.

— Я не оставлю тебя здесь!

— Ты не оставляешь. Ты отпускаешь. — Сибил встала. Отряхнула колени. Посмотрела на серое небо, которое теперь стремительно темнело. — Моя мать говорила, что я — мост. Что однажды мне придётся выбрать, кого пропустить, а кого — нет. Я выбрала. Я остаюсь. Я стану новым стражем этого места. Не Жнецом. Не чудовищем. Стражем. Повелителем междумирья. Буду охранять границу. Следить, чтобы никто — ни из вашего мира, ни из этого — не переходил черту без разрешения.

— Ты не сможешь вернуться?

— Не смогу. — Сибил покачала головой. — Я — наполовину отсюда. Это место примет меня. Станет мной. А я стану им. Это не смерть. Это... превращение.

Агата смотрела на неё. На девочку с козьими глазами, которая пришла к ней на порог, казалось, целую вечность назад. Которая знала то, чего не знал никто. Которая была мостом, ключом, полукровкой, дочерью врага — и стала другом. Сестрой. Семьёй.

— Я никогда тебя не забуду, — сказала Агата.

— Я знаю. — Сибил шагнула вперёд и обняла её. Крепко. Отчаянно. В последний раз. — Передай Уильяму, что он хороший человек. И пусть бережёт тебя. Иначе я приду к нему во сне и буду шипеть.

— Ты не умеешь шипеть.

— Научусь.

Агата фыркнула — сквозь слёзы. Они стояли, обнявшись, посреди умирающего междумирья, и мир вокруг них сворачивался, как пергамент в огне. А потом Сибил отстранилась. Подняла руки. И из её ладоней хлынул свет — не белый, не золотой. Серебряный. Болотный. Свет междумирья. Он окутал Агату, поднял её, оторвал от земли и понёс — мягко, но неумолимо, — к проходу, который ещё мерцал в нескольких футах от них.

— Прощай, Агата Корнуолл! — крикнула Сибил. — Береги себя!

— Сибил!

Но проход уже захлопнулся.

Агату выбросило на землю. Настоящую. Твёрдую. Пахнущую мокрой травой и болотной водой. Она упала на колени, хватая ртом воздух — холодный, чистый, невероятно живой. Лёгкие горели. Глаза слезились. Она стояла на четвереньках у самого края серебряного круга, всё ещё начерченного на земле перед особняком.

И тумана не было.

Солнце — она не сразу поняла, что это солнце, — висело над холмами, заливая болото золотом. Небо было чистым, высоким, с редкими перистыми облаками. Птицы пели. Где-то далеко, на Пьяной Дороге, которая теперь вела именно туда, куда должна была вести, чирикала одинокая синица. Всё закончилось. Жнец был мёртв. Проход закрыт. Туман исчез.

Она подняла голову.

Уильям стоял на коленях рядом с ней. Когда он успел — она не знала. Его лицо было мокрым. Он не вытирал слёзы. Просто смотрел на неё, как будто не верил, что она настоящая. Его рука сжимала её ладонь — крепко, до побелевших костяшек.

— Ты вернулась, — сказал он. Голос был хриплым, надтреснутым. — Ты вернулась.

— Я обещала, — ответила она.

Она не плакала. Слёзы кончились там, в междумирье, когда мать растаяла светом, а Сибил осталась. Она просто смотрела на болото — туда, где больше не было тумана, где вода блестела на солнце, как обычная вода, — и молчала. Она думала о Сибил. О том, что та теперь — повелительница междумирья. Что она будет охранять границу. Что она не умерла, но и не вернётся. Никогда. И ещё она думала о том, что мать видела её. Один раз. Напоследок. И сказала, что гордится.

Уильям поднялся. Встал за её спиной. Обнял — нежно, осторожно, словно боялся, что она исчезнет, если прижать слишком сильно. Положил подбородок ей на макушку. Она почувствовала его дыхание — тёплое, живое. Почувствовала, как бьётся его сердце — или это её собственное? Теперь уже трудно было сказать.

— Я с тобой, — сказал он. — Я с тобой.

Она накрыла его руки своими. И закрыла глаза.

На ступеньках крыльца сидела Элинор Мрачнокорень и молча смотрела на болото. Её трость лежала на коленях. Воронье перо на воротнике дрожало от лёгкого ветра. Она ничего не говорила — просто смотрела, как солнце играет на воде. На её старом, сухом лице застыло выражение, которого никто никогда не видел у Мрачнокорней. Умиротворение.

Из приоткрытой двери особняка выглянула ветка терновника. Изгородь — всё ещё живая, всё ещё колючая, всё ещё с отвратительным характером — тихо шелестела. Если бы растения умели плакать, она бы, наверное, плакала. Но она не умела. Поэтому она просто шелестела. И в этом шелесте, если очень внимательно прислушаться, можно было разобрать слова: «Вернулась. Наша ведьма вернулась».

На каминной полке в гостиной, на старом пледе, лежал Никт. Он всё ещё был без сознания. Его тень была бледнее обычного. Крылья обмякли. Хвост свернулся колечком. Но амулет — расколотый пополам, — лежавший рядом с ним, тихо светился. Пульсировал. Как сердце. Как обещание. Он не умер. Просто спал. И когда-нибудь — может, через час, может, через день — он проснётся. И первое, что он скажет, наверное, будет что-то язвительное. Что-то вроде: «Ну и чего вы все плачете? Я всего лишь спас мир. Ничего особенного. Привыкайте».

Но это будет потом.

А сейчас над Мач-Марлинг сияло солнце. Туман ушёл. Жнец был мёртв. И на краю болота, у старого особняка, двое людей стояли обнявшись. Ведьма и фермер. Два шрама. Два сложных отца. Одна победа. И одно «я с тобой», которое стоило больше, чем все заклинания мира.