Глава 16: Глава 16. Жертва тени

Междумирье встретило Агату тишиной. Не той звенящей, напряжённой, что стояла перед бурей, а другой — глубокой, как вода на дне колодца, древней, как камни, что лежат под болотом уже тысячу лет. Серый туман клубился под ногами, но не поднимался выше колен. Небо — если это было небо — висело низко, цвета старого серебра. Где-то далеко, на границе слышимости, звучала нота — низкая, протяжная, как виолончель, настроенная на тоску.

Жнец стоял перед ней.

В междумирье он был иначе виден. Не силуэт, не тень, не сгусток тумана. Настоящий. Огромный. Выше самых высоких деревьев, что росли у особняка. Его тело было соткано из тьмы и света одновременно — чёрные жгуты переплетались с серебристыми нитями, как гниль-трава оплетает стебли. Рогатая корона венчала голову — не костяная, не металлическая, а словно вырезанная из самой ночи. Глаза — провалы, в которых не было ничего. И в то же время — всё. Вся боль, весь страх, вся тьма, что копилась в болоте веками.

Он не нападал. Он смотрел. И ждал.

— Ты пришла, Корнуолл, — произнёс он. Голос был низким, как гром над болотом. — Одна. Без своего фермера. Без своей полукровки. Без своей ручной тени. Глупо.

— Я пришла закрыть дверь, — сказала Агата. Голос дрожал, но она заставила его звучать ровно. Флакон с зельем в руке нагрелся. Магия внутри неё отозвалась — тёплая, живая, готовая.

— Дверь нельзя закрыть. Можно только запереть. Или открыть настежь. Твоя бабка это знала. Твоя мать — тоже.

При упоминании матери Агата вздрогнула. Жнец это заметил. Его рогатая голова чуть наклонилась — движение, похожее на любопытство.

— Ты видела её, — сказал он. — В окне. В зеркале. В тумане. Ты думала, это приманка. Думала, я использую её образ, чтобы сломать тебя.

— А разве нет?

— Отчасти. — Жнец развёл руками, и туман вокруг него расступился. — Но она здесь. Настоящая. И она боролась со мной всё это время. Тридцать лет. Каждый день. Каждую ночь.

Туман позади Жнеца пошёл рябью. И из него вышла женщина.

Кэтрин Корнуолл была не призраком. Не иллюзией. Она была настоящей — из плоти и крови, хотя и бледной, почти прозрачной, как будто туман въелся в неё навсегда. Пепельные волосы — совсем как у Сибил, вдруг поняла Агата, — рассыпались по плечам. Глаза — серые, усталые, но живые. Она была босая. В старом платье, которое Агата помнила по фотографиям — единственным, что остались от матери в «Вересковом уюте». Она шла медленно, и каждый шаг давался ей с трудом, но она улыбалась.

— Агата, — сказала она. Голос был тихим, с хрипотцой. Точно таким, каким Агата его помнила. Смутно. Из детства. Из снов. — Моя девочка. Моя храбрая девочка.

— Мама? — голос сорвался. Флакон дрогнул в руке. — Ты... ты жива?

— В междумирье нет жизни и смерти. Есть только... ожидание. Я ждала тебя. Каждый день. Я знала, что ты вернёшься. Знала, что Морвенна подготовит тебя. — Кэтрин подошла ближе. Она не могла коснуться — между ними всё ещё стоял барьер, невидимая стена, отделявшая мир живых от мира теней. Но она поднесла ладонь к стеклу, и Агата, не думая, сделала то же самое. Их руки встретились на прозрачной границе. — Ты выросла. Ты стала такой сильной.

— Я... я думала, ты бросила меня. Отец сказал...

— Отец лгал. — Лицо Кэтрин исказилось на мгновение — боль, старая, застарелая. — Он много лгал. Я не бросила тебя. Я спасла тебя. И все эти годы я сдерживала Жнеца изнутри. Обманывала его. Отвлекала. Не давала ему прорваться полностью. Но моих сил больше нет, Агата. Я сделала всё, что могла. Теперь — твоя очередь.

— Но я не знаю как! Я не знаю, как закрыть дверь!

— Знаешь. — Кэтрин перевела взгляд на флакон. — Зелье Морвенны. Оно работает. Но не так, как ты думаешь. Оно не запирает дверь. Оно даёт выбор. Ты можешь запереть Жнеца — тогда я останусь здесь навсегда. Или ты можешь открыть дверь полностью — и тогда он вырвется в ваш мир, но я смогу уйти. Это цена. Выбор. Всегда выбор.

— Нет, — выдохнула Агата. — Нет, я не буду выбирать. Я не...

— Придётся, — сказала Кэтрин мягко. — Так устроена магия Корнуоллов. Всё имеет цену. Всё требует жертвы.

Жнец за спиной Кэтрин засмеялся. Низко, утробно.

— Она права, Корнуолл. Твоя мать всегда была умнее твоего отца. Выбирай. Или я выберу за тебя.

И он ударил.

Туман взорвался. Не metaphorically — буквально. Белая стена хлынула во все стороны, сминая барьер, который Агата поставила. Зелье во флаконе вспыхнуло, но этого было недостаточно. Жнец шёл. Огромный. Чёрный. Неостановимый. Агата выбросила руку вперёд, и магия — её магия, новая, тёплая, исцеляющая, — ударила из ладони золотым лучом. Не для разрушения. Для защиты. Она создала стену света — тонкую, дрожащую, но стену. Жнец наткнулся на неё и зарычал. Стена держалась. Трещала, искрила, но держалась. Агата чувствовала, как силы уходят. Ещё минута — и она упадёт. Но она не могла упасть. Не сейчас. Не здесь.

— Открой проход! — закричала она, не зная кому — матери, Сибил, дому, самой судьбе. — Открой проход обратно!

И проход открылся.

Не перед ней. За ней. Вспышка света — и в междумирье, как пробка из бутылки, влетел Никт.

Он был не такой, как обычно. Не маленький саркастичный фамильяр с амулетом на шее. Его тень разрослась, расправилась, заполнила собой половину пространства. Крылья — перепончатые, рваные — раскинулись на десять футов. Глаза горели не зелёным — белым. Амулет на его груди светился так ярко, что было больно смотреть. И этот свет был не тёплым. Он был древним. Опасным. Разрушительным.

— Ты что здесь делаешь?! — крикнула Агата.

— Задаю тебе тот же вопрос! — прокричал Никт. — Ты нырнула в междумирье без страховки, без плана и без меня! Это вопиющее нарушение техники безопасности!

— Никт, уходи! Это не твоя битва!

— Это моя битва с того дня, как Беатрис Корнуолл создала меня! Триста лет я охранял ваш род. Я не собираюсь бросать это дело за пять минут до финала! — Он повернулся к Жнецу. И ухмыльнулся — точнее, сделал движение мордой, которое у тени сходило за ухмылку. — Эй, рогатый. Ты когда-нибудь видел, как умирает тень?

— Тени не умирают, — прогрохотал Жнец. — Они просто исчезают.

— А ты проверь.

Никт рванул амулет с шеи. Медный кружок, сиявший белым, взлетел в воздух и завис между ним и Жнецом. Амулет Беатрис Корнуолл. Амулет, который она сделала из меди и слёз. Амулет, в котором она заперла не просто часть своей души — она заперла в нём древнюю магию, которой не было названия. Магию, которая могла разрушить всё на своём пути. Амулет вспыхнул.

— Никт, нет! — Агата рванулась вперёд, но было поздно.

Взрыв света. Не огонь. Не гром. Чистый, ослепительный, всепоглощающий свет. Он разошёлся от амулета кольцом, сметая всё: туман, тьму, барьеры. Жнец закричал — впервые по-настоящему. Его тело начало распадаться, чёрные жгуты рвались, серебряные нити гасли. Рогатая корона треснула и осыпалась прахом. Кэтрин, стоявшая за ним, упала на колени. Проход в мир живых захлопнулся.

А Никт... Никт падал. Его тень сжималась, таяла, теряла форму. Крылья обуглились по краям. Хвост истончился. Он падал в серый туман, как осенний лист — медленно, беззвучно.

— Никт! — Агата бросилась к нему, поймала его на лету. Его тело было почти невесомым — холодным, дрожащим. Амулет, сорванный с шеи, валялся рядом, расколотый пополам. — Никт, нет, нет, нет...

— Спокойно, — прошептал он. Голос был слабым, как шелест. — Я в порядке. Кажется. Проверь, есть ли у меня хвост. Я его не чувствую.

— Хвост на месте.

— Отлично. Хвост — это важно. Хвост — это... — он не договорил. Его глаза потускнели, но не погасли. Он не умер. Он просто уснул. Или заснул. Или что-то среднее.

Агата прижала его к груди и подняла глаза.

Жнец лежал на земле. Вернее, на том, что заменяло землю в междумирье. Он больше не был огромным. Он съёжился, уменьшился, стал почти человеческого роста. Рога исчезли. Корона рассыпалась. Он лежал на боку, и его дыхание — если у него было дыхание — было тяжёлым, рваным. Он умирал. Или что-то, что для таких сущностей заменяло смерть.

Кэтрин стояла рядом с ним. Она больше не была за барьером. Свет Никта разрушил стену между ними. Она подошла к дочери — медленно, босыми ногами по серому туману. Коснулась её щеки. Настоящее прикосновение. Тёплое.

— Ты справилась, — сказала она. — Моя девочка. Моя храбрая, упрямая девочка.

— Мама... — слёзы хлынули сами. Агата не сдерживала их. — Я думала, что больше никогда тебя не увижу. Я думала, ты меня бросила. Я...

— Я никогда тебя не бросала. — Кэтрин гладила её по волосам — точь-в-точь как Уильям гладил ночью. — Я всегда была рядом. В тумане. В зеркалах. В твоих снах. Я следила за тобой. Я боролась за тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я так горжусь тобой, Агата.

— Не уходи. Пожалуйста. Только не снова.

— Я должна. — Кэтрин улыбнулась — грустно, нежно. — Моё время здесь закончилось. Я держалась тридцать лет. Теперь — всё. Но я ухожу с миром. Потому что ты здесь. Живая. Сильная. И ты больше не одна.

Она поцеловала Агату в лоб. И начала таять. Не исчезать — именно таять, как туман на рассвете. Её силуэт становился прозрачнее, легче, светлее. Она смотрела на дочь — и улыбалась.

— Передай Сибил, — прошептала она, — что её мать тоже гордилась бы ею. И что я присмотрю за ней. С той стороны.

— Мама...

— Прощай, моя девочка.

И она исчезла. Просто стала светом. И ушла.

Агата стояла на коленях в сером тумане, прижимая к груди спящего Никта, и плакала. Слёзы капали на расколотый амулет. Она плакала по матери, которую потеряла дважды. По детству, которого у неё не было. По всем годам, которые она провела, веря в ложь. И по тому, что теперь — теперь она знала правду. Мама её любила. Мама её не бросила. Мама боролась за неё до самого конца.

— Корнуолл... — раздался слабый голос.

Агата подняла голову. Жнец смотрел на неё. Его глаза-провалы больше не были пустыми. В них что-то теплилось — слабое, едва заметное. Что-то похожее на... мольбу.

— У меня есть... последняя просьба, — прошелестел он. Голос был как скрип старого дерева. — Я умираю. Или что-то близкое к этому. Ваше зелье... и эта тень... они сделали своё дело. Но прежде чем я уйду... я хочу увидеть её.

— Кого?

— Сибил. Мою дочь.

Агата замерла. Жнец — её враг, её кошмар, существо, убившее её мать, — смотрел на неё глазами, в которых больше не было тьмы. Только усталость. И тоска.

— Ты... ты хочешь увидеть Сибил?

— Она — моя кровь. Моя единственная кровь. Я никогда не был ей отцом. Никогда не держал её на руках. Никогда не говорил с ней. Я только пугал её. Выслеживал. Пытался использовать. — Он закрыл глаза. — Я был чудовищем. Я и есть чудовище. Но даже у чудовищ есть... последнее желание.

Агата смотрела на него. На поверженного врага. На того, кто отнял у неё мать, у Уильяма — здоровье, у Сибил — нормальную жизнь. И она не чувствовала ненависти. Только усталость. И странное, горькое сострадание.

— Я не могу решать за неё, — сказала она. — Но я спрошу.

— Этого достаточно. — Жнец закрыл глаза. — Этого достаточно.

Проход за спиной Агаты снова открылся — на этот раз мягко, без вспышек. Сибил стояла на той стороне. Она ждала. И, кажется, всё слышала.

— Сибил... — начала Агата.

— Я иду, — сказала она. И шагнула в междумирье.