Глава 8: Глава 8. Голос в тумане

Ночь опустилась на особняк Корнуоллов, как холодная ладонь. Туман за окнами сгустился до состояния молока — густого, непроницаемого, неестественно белого. Ни луны, ни звёзд. Только белая мгла, в которой тонули даже ближайшие деревья.

Агата заснула в маленькой комнате на втором этаже — той самой, где они с Уильямом сидели на полу. Она не помнила, как добралась до кровати. Кажется, он помог ей подняться. Кажется, она не хотела его отпускать, но он мягко уложил её на подушки и сказал что-то успокаивающее. Она не разобрала слов — только интонацию. Низкую. Тёплую. Безопасную.

Она заснула мгновенно. И сразу — сон.

Не просто сон. Видение. Оно всегда начиналось одинаково: подвал. Холод. Запах плесени. Шорох крыс за стенами. Она знала этот подвал. Она провела в нём слишком много ночей своего детства. Но на этот раз она была не ребёнком. Она была взрослой. И в центре подвала стоял отец.

Он выглядел так же, как в день её совершеннолетия — высокий, сутулый, с глубокими складками у рта и глазами, в которых не было ничего, кроме холода. Он держал в руке пузырёк. Тот самый. Мутное зелье. Временное разрешение на магию. Одно проклятие.

— Ты всё ещё спишь, — сказал он. Голос был точно таким, каким она его помнила: скрипучим, как несмазанная петля. — А Жнец уже здесь. Он стоит у порога. Он ждёт.

— Ты — не Жнец, — сказала Агата. — Ты — мой страх. Мой разум. Ты — иллюзия.

— Я — и то, и другое, и третье, — отец улыбнулся. Улыбка у него была жуткая — одни зубы, без тепла. — Жнец говорит со мной. Точнее, я говорю от его имени. Мы с ним... договорились.

— О чём?

— О тебе. О твоей магии. О твоей матери.

Сердце Агаты пропустило удар. Отец заметил это. Он всегда замечал. У него был нюх на слабость.

— Ты хочешь вернуть магию? — спросил он, покачивая пузырёк. — Это просто. Разбей печать. Используй зелье. Сними блокировку. И ты снова станешь ведьмой. Настоящей. Такой, какой я тебя учил быть.

— Я не хочу быть такой.

— Тогда ты умрёшь. Все умрут. Твой фермер. Девочка с козьими глазами. Деревня. Жнец не остановится. Он голоден. А ты — без магии. Беспомощна. Как ребёнок в подвале.

Она вздрогнула. Подвал стал темнее. Стены сдвинулись. Крысы зашуршали громче.

— Но есть и другой вариант, — голос отца стал вкрадчивым. — Твоя мать.

— Моя мать мертва.

— Мертва? — он поднял бровь. — Кто тебе это сказал? Морвенна? Она написала, что Кэтрин «ушла в туман» и «никто её больше не видел». Но разве это значит «мертва»? Жнец не убил её. Он забрал её. В болото. В междумирье. Она там. Живая. Ждёт.

У Агаты перехватило дыхание.

— Ты лжёшь.

— Я — твой отец. Я никогда тебе не лгал. Я был с тобой жесток. Иногда — жесток сверх меры. Но я никогда не лгал. — Он протянул ей пузырёк. — Разбей его. Сними блокировку. Открой дверь между мирами. И ты сможешь вернуть её. Мать и дочь. Воссоединение. Разве не этого ты хотела всю жизнь?

Агата смотрела на пузырёк. Мутная жидкость внутри него пульсировала, как сердце. Она представила мать. Не силуэт, не запах, не смутное воспоминание. Настоящую. Живую. Женщину, которая пожертвовала собой, чтобы спасти её. Женщину, которую она могла бы обнять.

— Я...

— Просто разбей, — прошептал отец. — И она вернётся.

Рука Агаты потянулась к пузырьку. Но в последний момент — замерла.

— Нет, — сказала она.

— Что?

— Ты сказал «открой дверь между мирами». Ты. Или Жнец. Какая разница. Вы хотите, чтобы я сняла печать. Чтобы я открыла проход. Чтобы Жнец мог вырваться. Моя мать... — голос дрогнул, но она продолжила, — моя мать отдала жизнь, чтобы закрыть эту дверь. Я не открою её снова.

— Ты хочешь, чтобы она вечно страдала в междумирье?

— Я хочу, чтобы её жертва имела смысл.

Отец смотрел на неё. Долго. Молча. А потом его лицо изменилось. Черты поплыли, размылись, стали чем-то другим — чем-то, у чего не было человеческой формы. Чёрный провал вместо глаз. Рот, полный тумана. Голос, который больше не был голосом отца — низкий, утробный, идущий отовсюду сразу.

— Тогда ты умрёшь, Корнуолл. И твой фермер. И все, кто тебе дорог. Я ждал семьдесят лет. Я подожду ещё немного. Но когда печать падёт — а она падёт, — я приду. И ты пожалеешь, что не согласилась.

Агата проснулась с криком.

Она села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Пот заливал лицо. Руки тряслись. Комната была тёмной — только одна свеча догорала на тумбочке.

И рядом был Уильям.

Она не сразу его заметила. Он спал в кресле у окна — неловко подвернув под себя ногу, свесив голову на грудь. На коленях лежала раскрытая книга. Он, кажется, читал, пока она спала, и в какой-то момент сам провалился в сон. Он не ушёл. Он остался.

— Уильям, — выдохнула она.

Он проснулся мгновенно — так просыпаются люди, привыкшие к опасности. Распахнул глаза. Увидел её лицо. И сразу оказался рядом — на краю кровати.

— Что? Что случилось?

— Он... он был здесь. Жнец. Во сне. Он говорил голосом моего отца. Он хотел, чтобы я...

Она не договорила. Её всё ещё трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Она вцепилась в него, как утопающий вцепляется в спасательный круг. В рубашку. В плечи. Прижалась лицом к его груди.

Он обнял её. Крепко. Надёжно. Одна рука легла на спину, другая — на затылок. Он гладил её по волосам, медленно, ритмично, как успокаивают испуганного ребёнка.

— Я здесь, — шептал он. — Я здесь. Всё хорошо. Ты в безопасности. Я здесь.

Она не отвечала. Просто дышала. Вдыхала его запах — книжная пыль, свечной воск, что-то ещё, тёплое, живое. Постепенно дрожь утихала. Сердце замедлялось. Мышцы расслаблялись. Она поняла, что сидит на кровати в его объятиях, и её лицо прижато к его груди, и его губы касаются её волос, и он всё ещё шепчет эти глупые, простые, самые нужные слова: «Я здесь. Я здесь».

А потом она осознала, как близко они сидят.

Его рука всё ещё лежала на её спине. Её пальцы всё ещё сжимали его рубашку. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. Видела его глаза — тёмные, встревоженные, живые. И ещё что-то. То, что она отказывалась называть.

Она резко отстранилась.

— Я в порядке, — сказала она, поправляя волосы. — Это был просто сон. Я...

— Хватит, — сказал он.

— Что?

— Хватит убегать. От меня. От себя. — Он не отпустил её руку. Смотрел прямо в глаза. — Ты каждую минуту делаешь шаг вперёд и два назад. То подпускаешь меня, то отталкиваешь. То позволяешь себе чувствовать, то запираешься в броню. Я понимаю, Агата. Ты привыкла быть одна. Ты привыкла, что тебя предают. Но я — не твой отец. Я — не Ковен. Я — не твои страхи. Я — просто я.

— Уильям...

— Я не прошу тебя ни о чём, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты перестала бояться. Хотя бы здесь. Хотя бы со мной.

Она смотрела на него. И что-то внутри неё сдвинулось. Сломалось — но не так, как раньше. Не как стена. Как замок. Как дверь, которую она держала закрытой тридцать лет.

Она подалась вперёд и поцеловала его.

Не осторожно. Не мягко. Страстно. Жадно. Так, как хотела с того самого момента на ферме, когда увидела его на крыльце. Её пальцы запутались в его волосах. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, ещё ближе, насколько это вообще было возможно. Одежда мешала. Дыхание сбивалось. Она чувствовала, как колотится его сердце — или это её собственное? Трудно было сказать. Они были слишком близко, чтобы различать, где заканчивается один и начинается другой.

Он опрокинул её на подушки. Его губы скользнули по её шее — она выгнулась навстречу, закусив губу, чтобы не застонать. Его ладонь легла на её бедро. Её пальцы рванули пуговицы его рубашки. Одна отлетела и покатилась по полу, но им было всё равно. Они слишком долго этого не делали — не только друг с другом, а вообще. Слишком долго были одни. Слишком долго боялись.

Она хотела его. Прямо сейчас. Без остатка. Без сомнений. Без всех этих «нельзя» и «не смей», которые она твердила себе с первой встречи.

— Агата, — выдохнул он ей в шею. — Ты уверена?

— Заткнись, — ответила она и притянула его обратно к своим губам.

Их тела сплелись в один горячий, дрожащий узел. Одежды становилось всё меньше. Прикосновения — всё смелее. Мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до этих губ и рук, до этого жара, который разливался по венам, как огонь.

А потом она открыла глаза и посмотрела на стену.

Портрет.

Тот самый, что висел над камином в гостиной. И ещё один — из коридора. И ещё один — портрет её прабабки, который она видела в библиотеке. Они висели на стенах её спальни. Все сразу. И все они были пусты.

Рамы. Холсты. Никаких лиц.

— Уильям, — прошептала она, замирая. — Подожди.

— Что? — он поднял голову. Глаза затуманены. Дыхание тяжёлое.

— Портреты. Они пустые.

Он повернул голову к стене. Моргнул. Потом ещё раз.

— Они были... там кто-то был?

— Там была моя бабушка. И прабабка. И дед. Они все ушли. — Она села на кровати, запахивая рубашку. Холод реальности разом смыл весь жар. — Это плохо. Очень плохо.

— Почему?

— Потому что портреты в этом доме — не просто картины. Это отпечатки душ. Пока они в рамах — дом под защитой. Если они ушли...

Она не договорила. В коридоре раздался топот — быстрые, лёгкие шаги Сибил.

— Агата! — голос девушки был напряжён. — Ты это видела?!

— Портреты? Да.

— Нет, не только! Выгляни в окно!

Агата встала, подошла к окну и отдёрнула штору.

Туман. Но теперь он был не просто густым. Он двигался. Целенаправленно. Как будто что-то ворочалось внутри белой мглы. И в самой глубине, на границе видимости, проступал силуэт. Женский. Тонкий. Знакомый до боли в груди.

— Мама? — прошептала Агата.

Силуэт качнулся. Протянул руку. И растаял.

— Это не твоя мать, — сказал Никт, влетая в комнату и приземляясь на спинку кресла. — Прости, что прерываю ваш... хм... разговор. Но ситуация критическая. Портреты пусты. Защита дома ослабла. Жнец проник в периметр. Он не может войти внутрь — пока, — но он уже здесь. И он играет с тобой.

— Почему портреты ушли?

— Хороший вопрос. Я бы сказал — гениальный. Но ответа у меня нет. Могу предположить, что они отправились на битву. Или спрятались. Или...

— Они пошли за помощью, — прошелестела изгородь из щели в стене. — Я чувствую их. Они движутся. Вниз. Вглубь. В ту часть дома, которой нет на планах.

— В особняке есть часть, которой нет на планах? — переспросила Сибил.

— В этом доме половина помещений отсутствует на планах, — отозвался Никт. — Морвенна обожала секретные комнаты. У неё был целый архив тайных ходов. Один из них, кажется, вёл в алхимическую лабораторию. Но я не помню где. Заклинание всё ещё не выветрилось.

— Может, портреты знают, — сказала Агата. — Может, они показывают путь.

— Или они убегают от опасности, — возразил Никт. — Что более вероятно. Твоя прабабка, между прочим, была жуткой трусихой. При жизни пряталась от грозы в погребе. Не думаю, что после смерти что-то изменилось.

— Моя прабабка была героиней войны магов!

— Это она тебе так сказала? Она всем так говорила. А на самом деле она всю войну просидела в библиотеке с чаем и любовными романами.

— Ты невыносим.

— Я ценный. Ты сама это сказала.

— Я соврала!

— Вот! — Никт победоносно повернулся к изгороди. — Она соврала! Я так и знал!

— Ты всё равно храпишь, — прошелестела изгородь.

— Я не храплю!

Агата не слушала. Она смотрела в окно. Туман шевелился. И где-то в его глубине снова мелькнул женский силуэт. Ближе. Ещё ближе.

— Нужно есть, — вдруг сказала Сибил. — Мы не ели почти сутки. Если Жнец будет атаковать, нам понадобятся силы.

— Есть? — переспросил Уильям. — Мы заперты. Мы не можем выйти.

— Можем, — прошелестела изгородь. — На нижнем этаже есть кухня. Морвенна спроектировала её для осад. Магическая кухня. Можно готовить без продуктов.

— Как это? — спросила Сибил.

— Просто представь блюдо. И оно появится. Но нужно точно знать, что хочешь. Иначе получится каша. В прямом смысле.

— Я хочу стейк, — немедленно сказал Никт. — С кровью.

— Ты не ешь.

— Я буду смотреть, как едят другие. И наслаждаться ароматом.

— У тебя нет обоняния.

— У меня есть воображение! Это даже лучше!

Они спустились на кухню — большое помещение с каменными стенами и огромным очагом, в котором огонь зажёгся сам, как только они вошли. В центре стоял длинный деревянный стол. Вдоль стен — полки с утварью. И никаких продуктов. Только пустые банки и пучки сушёных трав под потолком.

— Ну, — сказала Сибил, подходя к плите, — попробуем.

Она закрыла глаза и сосредоточилась. Через несколько секунд на плите появилась кастрюля с дымящимся супом. Пахло овощами и чем-то пряным. На столе материализовался хлеб — горячий, хрустящий.

— Получилось! — выдохнула она.

Следом на столе возникли тарелки с жареным мясом, миска с картофельным пюре, кувшин с водой и даже пирог — яблочный, посыпанный корицей.

— Я больше никогда не выйду из этого дома, — заявил Никт, усаживаясь на спинку стула. — Магическая кухня. Это лучше, чем флюгер. Лучше, чем всё.

Агата села за стол. Рядом сел Уильям — теперь уже не вплотную, но достаточно близко, чтобы их плечи иногда соприкасались. Она поймала его взгляд. Он улыбнулся — едва заметно. И она ответила тем же.

Но за окнами туман продолжал сгущаться.

И женский силуэт стоял теперь у самой калитки.

---

После ужина они вернулись в гостиную. Портреты всё ещё были пусты. Никт, на удивление притихший, висел на каминной полке и задумчиво разглядывал пустую раму Морвенны.

— Они что-то делают, — сказал он наконец. — Я чувствую движение. Где-то глубоко. Под домом.

— Под домом есть подвал, — сказала Агата. — Я там была. Там ничего нет.

— Подвал — это только верхний уровень, — прошелестела изгородь. — Морвенна строила этот дом как крепость. Крепости имеют подземелья. Подземелья имеют тайны.

— И как нам попасть в подземелье?

— Нужно найти вход.

— Где?

— Там, где спит прошлое, — вдруг сказала Сибил.

Все повернулись к ней.

— Что?

— Дневник. Подсказка Морвенны. «Там, где спит прошлое, настоящее не властно». Мы думали, это про портрет. Но что, если это про что-то ещё? Что-то, что находится глубже?

— Портреты ушли вниз, — медленно произнесла Агата. — Они знают, где вход. Если мы пойдём за ними...

— Мы не можем идти за ними. Они движутся внутри стен. Мы — нет. Но, — Никт вдруг встрепенулся, — кажется, я что-то вспомнил. Когда твоя бабушка строила библиотеку, она говорила, что каждый настоящий дом должен иметь секрет. И что самый надёжный секрет — это тот, который находится у всех на виду.

Агата задумалась. Взгляд её скользнул по гостиной — камин, портреты, кресло-качалка, пыльный ковёр. Она уже осматривала эту комнату. Но...

— Кресло, — сказала она вдруг. — Бабушкино кресло. Оно стоит на одном и том же месте уже пятьдесят лет. Она никогда его не двигала. Говорила, что под ним — «плохая энергия».

Все посмотрели на кресло-качалку с шерстяным пледом.

— Ну, — сказал Уильям, — давайте проверим, что под ним.

Они вдвоём отодвинули кресло. Под ним обнаружился люк — круглый, деревянный, с выжженным знаком луны. Точно такой же, как на половице в подвале. Точно такой же, как на дневнике Морвенны.

— Опять луна, — пробормотала Агата. — У бабушки была пунктик на луну.

— Луна — символ женской магии, — сказала Сибил. — А ещё — символ проводника между мирами.

Агата взялась за кольцо и потянула. Люк поддался с тяжёлым скрипом. Из темноты пахнуло сухим воздухом, травами и чем-то острым — спирт? сера? магия?

Вниз уходила лестница. Не каменная, как в подвале. Железная. Винтовая. Уводящая глубоко под дом.

— Потайная лестница, — констатировал Никт. — Я же говорил. Я хотел лестницу. Я её получил. Жизнь налаживается.

— Ты хотел лестницу в портрете, — прошелестела изгородь.

— Какая разница! Лестница есть лестница! Не придирайся к деталям!

Агата взяла свечу и первой шагнула на ступеньки. Металл отозвался глухим гулом. Ступеньки уходили далеко вниз — гораздо дальше, чем можно было ожидать от обычного подвала.

— Здесь алхимическая лаборатория, — сказала она, вдыхая запах. — Сера. Ртуть. Травы. Точно.

— И портреты, — добавила Сибил, указывая на стену. Из кирпичной кладки выглядывал уголок резной рамы. Портрет Морвенны — теперь уже не пустой, но снова с изображением — висел прямо на лестничной стене.

Нарисованная Морвенна улыбалась.

И указывала пальцем вниз.

— Ну, — сказала Агата, делая шаг в темноту, — кажется, нас приглашают.

Она начала спускаться. За ней — Уильям. Потом Сибил. Последним — Никт, который на лету продолжал бубнить что-то про то, что он «всегда знал, что под креслом что-то есть, просто не хотел никому говорить, потому что это был стратегический секрет».

Они спускались всё глубже.

А наверху, за окнами особняка, женский силуэт в тумане прижал ладони к стеклу.