Глава 13: Глава 13. Вопрос Никта

Ночь опустилась на особняк мягко, почти незаметно. Туман за окнами не изменился — он всегда был одинаковым, серым, непроницаемым, — но воздух в доме стал гуще, тише. Свечи догорали. Портреты на стенах смежили нарисованные веки. Даже изгородь, кажется, задремала — её корни замерли в щелях, листья перестали шелестеть.

Агата сидела в гостиной одна. Уильям ушёл наверх — ему нужно было отдохнуть после вылазки. Сибил закрылась в своей комнате. Элинор ушла ещё днём, пообещав вернуться завтра с серебряной пылью и зеркальной водой. В камине догорали угли. Она смотрела на них и думала о матери. О том, что сказала Элинор. О том, что четвёртый ингредиент — это не существо, а момент. Момент перехода. Кровь, пролитая на грани.

Уильям согласился дать эту кровь. Просто. Без колебаний. Как будто речь шла не о нём.

Она всё ещё не знала, что с этим делать. Злиться? Благодарить? Она не привыкла, чтобы кто-то жертвовал собой ради неё. Ради других — да. Ради деревни. Ради общего блага. Но ради неё? Это было новым. Непривычным. Пугающим.

— Не спится?

Голос раздался откуда-то сверху. Никт спустился с потолочной балки и приземлился на подлокотник кресла. Сложил перепончатые крылья. Посмотрел на неё своими зелёными глазами-бусинами.

— Не спится, — подтвердила она. — А ты почему не на флюгере?

— Флюгер снаружи. Там туман. Я, конечно, бессмертный, но не самоубийца. — Он помолчал. — К тому же, я должен задать тебе вопрос.

— Сейчас? Посреди ночи?

— А когда ещё? Днём ты бегаешь по кладбищам, варишь зелья и целуешься с фермером. У тебя плотный график. Ночью ты хотя бы сидишь на месте.

Агата вздохнула. Она помнила уговор. Ещё тогда, у особняка, когда Никт согласился помочь ей проникнуть внутрь. «Один вопрос — один ответ». Она надеялась, что он забудет. Глупо было надеяться. Никт ничего не забывал. Он был, в конце концов, старше этого дома.

— Ладно, — сказала она. — Задавай свой вопрос.

Никт не ответил сразу. Он перепрыгнул с подлокотника на каминную полку, потом на стол, потом обратно на кресло. Это было нервное. Агата никогда не видела, чтобы он нервничал. Он всегда был идеально, непробиваемо саркастичен. Сейчас же он выглядел как... как человек, который собирается сказать что-то важное и боится, что его не поймут.

— Это не простой вопрос, — сказал он наконец. — И прежде чем я его задам, я должен рассказать тебе кое-что. О себе. О том, как я появился. Ты ведь не знаешь эту историю?

— Только то, что тебя создала прапрабабка. Неудачный эксперимент. Тень вместо фамильяра.

— «Неудачный эксперимент». — Никт издал звук, похожий на горький смешок. — Так это назвали. В семейных хрониках. «Неудачный эксперимент Беатрис Корнуолл, 1741 год». Одна строчка. А за ней — жизнь. Моя жизнь.

Он устроился на спинке кресла, обвив её хвостом, и начал рассказывать.

---

Англия, графство Сомерсет, октябрь 1741 года.

Беатрис Корнуолл было двадцать три года, и она была самой талантливой ведьмой своего поколения. Так говорили все. Ковен прочил ей место Главной Надзирательницы. Семья — блестящее будущее. Женихи выстраивались в очередь. Но Беатрис не интересовали ни женихи, ни карьера. Её интересовала магия. Чистая. Настоящая. Та, что лежит за пределами стандартных заклинаний, одобренных Ковеном.

Особенно её интересовали тени.

«Тень — это не просто отсутствие света, — писала она в своём дневнике. — Тень — это отпечаток души на ткани реальности. У каждого живого существа есть тень. Даже у призраков есть тени — просто мы не умеем их видеть. А что, если тень можно отделить? Что, если тень может стать самостоятельной?»

Ковен запретил эти исследования. «Не лезь в междумирье, — сказали ей. — Там нет ничего, кроме сквозняка и неприятностей». Но Беатрис была Корнуолл. А Корнуоллы никогда не слушали Ковен.

Она работала в этой самой лаборатории — той, что под домом. Три года. Три долгих года она пыталась отделить тень от живого существа и дать ей самостоятельность. Она перепробовала всё: кошек, ворон, даже одну несчастную саламандру. Ничего не получалось. Тени отделялись, но жили не дольше нескольких минут. Им не хватало чего-то важного. Якоря. Привязки к миру.

И тогда Беатрис поняла: нужна человеческая тень. Добровольная. Отданная по собственной воле.

Она не стала спрашивать чужих. Она использовала свою.

Ритуал был сложным. Она стояла в круге из зеркал, читала заклинания на давно забытом языке и смотрела, как её собственная тень отделяется от ног, поднимается, обретает форму. Это было больно. Не физически. Иначе. Как будто часть души вырывали. Но она не остановилась.

И тень ожила.

Сначала — просто сгусток тьмы. Потом — крылья. Хвост. Глаза — зелёные, светящиеся. Она дала ему имя. Никталоп Персиваль Фицрой Эштон-Смит. В честь своего деда, который был единственным, кто поддерживал её исследования. И в честь античного слова «никталопия» — способность видеть в темноте.

«Ты будешь моим фамильяром, — сказала она. — Моим другом. Моим вторым я».

Но что-то пошло не так.

Тень была самостоятельной. Слишком самостоятельной. У неё был разум Беатрис — острый, пытливый, язвительный. Но не было её сердца. Её сострадания. Её способности любить. Тень могла говорить, думать, шутить — но не могла чувствовать. И это мучило её.

«Ты — моё лучшее творение, — говорила Беатрис, ложась спать. — Но и моё худшее наказание».

Никт — тогда ещё молодой, только родившийся — не понимал, что она имеет в виду. Он учился. Он рос. Он наблюдал за ней и пытался понять, чего ему не хватает. Почему он не может заплакать, когда ей грустно. Почему не может разозлиться, когда её обижают. Почему всё, что он чувствует, — это отражение её чувств, а не его собственные.

Беатрис умерла через десять лет после ритуала. Не от болезни. Не от старости. Она просто... угасла. Как будто отдала тени слишком много души и не смогла восстановиться. Перед смертью она взяла с него слово: «Охраняй этот дом. Охраняй эту семью. Ты — Корнуолл. Не по крови. По выбору. По моему выбору».

Он дал слово. И с тех пор охранял.

---

— Триста лет, — сказал Никт, закончив рассказ. — Триста лет я храню этот дом. Видел, как рождаются и умирают Корнуоллы. Видел твою прапрабабку, твою прабабку, твою бабку, твою мать. Я знаю все секреты этой семьи. Я знаю, где спрятаны дневники, где зарыты кости, где лежат несгоревшие письма. Я знаю, что Морвенна плакала по ночам после того, как отправила Кэтрин на болото. Я знаю, что твой отец боялся тебя — потому что ты была сильнее его, и он это чувствовал. Я знаю всё. Кроме одного.

— Чего же? — тихо спросила Агата. Она слушала, не перебивая, и теперь в горле стоял комок.

— Чувств, — сказал Никт. — Я не умею чувствовать. Я — тень. Я отражаю, но не испытываю. Я понимаю, что такое боль, но не чувствую её. Понимаю, что такое радость, но не испытываю. Твой сарказм — это единственное, что у меня есть. Единственное, что делает меня... мной. И вот мой вопрос, Агата Корнуолл. — Он поднял на неё глаза-бусины. — Как ты думаешь, есть ли у меня душа?

Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в камине.

Агата смотрела на маленькое чёрное существо перед собой. На перепончатые крылья. На голый крысиный хвост. На медный амулет, который мерцал в свете свечи. Триста лет он носил этот амулет. Триста лет охранял дом. Триста лет притворялся, что ему всё равно. А на самом деле — она поняла это только сейчас — он мучился. Мучился вопросом, на который никто не мог дать ответ.

— Никт, — сказала она медленно, — ты проник в мой разум, когда я была в ловушке. Ты провёл меня через три ментальных барьера. Ты спас мне жизнь.

— Это был уговор. Ты попросила. Я помог.

— Ты спорил с изгородью триста лет. Ты помнишь каждую мелочь, каждую обиду, каждый окурок, брошенный в корни.

— У меня хорошая память. Это не чувства. Это нейронные связи. Ну, или их магический аналог.

— Ты волновался, когда Уильям выходил за порог. Ты делал вид, что тебе всё равно, но я видела, как ты метался по каминной полке.

— Я метался, потому что там было неудобно! Там выступ, и он давил мне на...

— Ты ревнуешь меня к Уильяму.

Никт замер. Раскрыл рот. Закрыл. Потом сказал:

— Я не ревную. Я — тень. Тени не ревнуют.

— Тени вообще не должны разговаривать. Но ты разговариваешь. Тени не должны помнить. Но ты помнишь. Тени не должны хранить верность триста лет. Но ты хранишь. — Она протянула руку и осторожно коснулась его головы — холодной, гладкой, как полированный камень. Он не отдёрнулся. — По-моему, Никт, ты ответил на свой вопрос сам. Триста лет назад. Когда дал слово Беатрис. Тени не дают слов. Души — дают.

Никт долго молчал. Потом очень тихо — так тихо, что она едва расслышала, — сказал:

— Спасибо.

— Ты ценный, — ответила она. — И я не брала свои слова обратно.

— Я знаю. — Он шмыгнул носом. Или сделал движение, похожее на шмыганье носом. — Ладно. Я... я пойду. Проверю зеркальный зал. Там, кажется, мыши опять разлетались.

— Ты же говорил, что они уважают тебя как короля.

— Король должен инспектировать подданных. Это базовая монархия.

Он взлетел и исчез в темноте коридора. Агата осталась одна. В камине догорели угли. Она встала, поднялась по лестнице и остановилась перед дверью Уильяма. Из-под двери пробивался свет — он не спал. Она не постучала. Просто открыла дверь и вошла.

Он сидел в кровати, закутанный в старое одеяло, и читал при свече. Тот самый «Трактат о болотных сущностях», который они нашли в библиотеке. Поднял глаза. Ничего не спросил.

— Я не хочу сегодня быть одна, — сказала она.

Он отложил книгу.

— Тогда останься.

Она скинула туфли и легла рядом с ним — поверх одеяла, не раздеваясь. Он задул свечу. В темноте она слышала его дыхание. Чувствовала тепло его плеча. Он повернулся к ней. Она повернулась к нему. Они лежали лицом друг к другу, и между ними не было ничего, кроме нескольких дюймов воздуха.

— Ты говорила с Никтом, — сказал он. — Я слышал голоса.

— Он задал свой вопрос.

— И что ты ответила?

— Правду.

— Это хороший ответ.

Он протянул руку и начал гладить её по волосам — медленно, нежно, как гладят кошку. Она закрыла глаза. Его пальцы скользили по виску, по скуле, по линии подбородка. Никакой спешки. Никакого требования. Просто прикосновение. Просто «я здесь».

Она открыла глаза и коснулась его ключицы — той самой, где белел шрам.

— Откуда? — спросила она.

— Отец. — Он помолчал. — Он был... сложным человеком.

— Расскажи.

— Кнут. Мне было пятнадцать. Я сказал, что хочу уехать в город. Учиться. Он сказал, что Маллоузы не уезжают. Маллоузы умирают на этой земле. И... доказал.

Агата провела пальцем по шраму. Старая кожа. Неровная. Она знала такие шрамы.

— У меня тоже, — сказала она. — На ладони. Отец. Нож. «Чтобы ты больше не позорила фамилию». Мне было двенадцать.

— Мы с тобой — два сапога пара, — сказал он.

— Два сапога. Два шрама. Два сложных отца.

Он накрыл её ладонь своей. Так и держал — на своей ключице, над шрамом.

— Я рад, что ты здесь, — сказал он.

— Я тоже.

Она закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным. Он продолжал гладить её по волосам, пока не уснул сам. В коридоре Никт, возвращаясь из зеркального зала, на секунду задержался у приоткрытой двери. Увидел две фигуры на кровати. Увидел, как рука Уильяма лежит на её волосах. Увидел, как её пальцы касаются его шрама. И тихо, чтобы не разбудить, прошелестел:

— Ну наконец-то.

И полетел на каминную полку — единственное место в доме, которое он считал почти своим.

За окнами туман стоял стеной. Но в доме было тепло.