Глава 1: Глава 1: Голос в трубке

26 июня 2009 года. ЛайМи, Кольцо Чревоугодия.

Будильник зазвонил в 14:07.

Джекет проснулся раньше. Он всегда просыпался раньше — за минуту, за две, ровно настолько, чтобы успеть открыть глаза и осознать: опять. Опять этот звук. Опять эта комната. Опять этот день.

Он не потянулся к будильнику. Просто смотрел в потолок, считая секунды. На третьей секунде звонок оборвался — будильник, не выдержав ежедневных побоев, сдался сам. Джекет даже не пошевелился. Он знал, что так будет. Он это уже видел. Много, много раз.

Комната вокруг дышала запустением. Это не был хаос безумца или погром после драки. Это был хаос человека, который перестал замечать пространство вокруг себя.

У стены — кровать, смятые простыни в крошках от вчерашней пиццы. Коробка валялась тут же, на полу — открытая, с засохшим ломтиком внутри. Рядом с коробкой — переполненная пепельница. Ещё одна на подоконнике. Окурки не помещались, и некоторые скатились на пол, оставляя серые дорожки на дереве.

На спинке стула висела куртка. Всегда на одном и том же месте — он никогда не вешал её в шкаф. Куртка ждала. Джинсы валялись на полу, там же где он их снял прошлой ночью. Футболка — через подлокотник кресла. Он не помнил, когда в последний раз стирал. Кажется, никогда.

Телевизор — старый, ламповый, пыльный. Экран покрыт трещинами. Джекет не помнил, откуда они взялись. Может, он сам его разбил. Может, это было в прошлый раз.

На крючке у двери висела маска. Белая голова петуха с пустыми глазницами. Она смотрела на него. Всегда смотрела. Даже когда он не смотрел на неё.

Он встал с кровати. Медленно, без резких движений — тело знало этот маршрут. Кровать — ванная — куртка — маска. Один и тот же путь. Один и тот же день. День сурка, в котором Питер — это он, только Панксатони не видно, а вместо зрителей — Ричард.

Ванная встретила его холодным светом. Он умылся, не глядя на руки. Пальцы привычно сжали край раковины. Медленно, почти нехотя, он поднял голову.

Из зеркала на него смотрел Ричард.

Белая голова петуха, расплывчатая по краям, как старая фотография. Глаза — один открыт, второй закрыт. Моргнули несинхронно: левый открылся, правый захлопнулся. Как всегда.

— Тяжёлая ночка? — голос Ричарда звучал в голове чисто, без помех. — Неудивительно. Вчера ты был груб с посетителями пиршества. Три трупа. Один из них — не тот. Придётся исправлять.

Джекет молчал. Он смотрел на свою руку, побелевшую на раковине, и ждал.

Ричард продолжал. Он всегда продолжал. Его голос был как радио, которое невозможно выключить — можно только сделать тише, но для этого нужно сосредоточиться, а у Джекета не было на это сил.

— Да-да, я знаю, ты у нас молчаливый герой. Но героям тоже нужно есть. И желательно — не гнить в этой дыре. Шевелись.

Заткнись.

Мысль прозвучала громче, чем Джекет хотел. Он не произнёс её вслух — он вообще редко произносил что-то вслух. Но Ричард услышал. Конечно, услышал. Он слышал всё.

На секунду в голове повисла тишина. И в этой тишине Джекету стало страшно. Потому что если Ричард замолчит — что останется? Он сам? Но кто он без этого голоса? Без целей? Без приказов?

Просто человек в пустой квартире, который не умеет ничего, кроме как убивать.

— Мы через это проходили, — голос Ричарда вернулся, но теперь он звучал иначе. Мягче? Или Джекету просто показалось. — Это повторится. Однако ты можешь менять правила игры. Теперь это не сон. И ты не в Майами.

Майами. Это слово всё ещё что-то значило. Что-то далёкое, почти забытое. Джекет не помнил Майами. Но его тело помнило — пальцы сжимались иначе, когда он слышал это слово. Плечи напрягались. Сердце пропускало удар.

Ричард начал отдаляться от стекла. Его отражение таяло, как дым, как рябь на воде.

— Зависит от твоих взглядов. Начнём с пиццы.

Джекет вытер лицо. Посмотрел на своё отражение — теперь из зеркала на него смотрел он сам. Белая голова, воспалённая кожа вокруг глаз, растрёпанный гребень. Пустой взгляд.

Начнём с пиццы.

Он повторял это каждое утро. И каждое утро Джекет знал, что будет дальше.
Он подошёл к стулу. Взял куртку. Надел — привычным движением, не глядя. Рука сама нашла воротник, сама поправила складки. Куртка пахла кровью. Старой, засохшей, въевшейся в ткань так глубоко, что никакой стиркой не вывести. Он не помнил, чья это кровь. Может, его собственная. Может, чужая. Какая разница.

Маска ждала его на крючке. Он взял её в руки, но не надел. На улицу он выходил без неё. Маска — для работы. А работа ещё не началась.

И тут зазвонил телефон.

Старый, дисковый, ядовито-красный. Он стоял на столике у двери и звонил всегда в одно и то же время. Всегда одним и тем же тоном. Всегда — когда Джекет уже брался за ручку.

Он замер. Рука, протянутая к двери, застыла в воздухе. Секунда. Две.

Он мог не брать трубку. Мог просто выйти. Лечь обратно в кровать. Уйти в другую сторону. Но он знал, что возьмёт. Потому что брал всегда. Потому что звонок был частью ритуала. Потому что без этого звонка день был бы неполным. Неправильным. Пустым.

И что ему оставалось? Вернуться в кровать и смотреть в потолок? Ждать, пока Ричард снова начнёт говорить? Слушать тишину?

Он взял трубку.

— Объект: Артур «Сладкий» Марлоу. Причал ноль девять. Код начала: «Пляжный зонтик сломан». Устранить всех.

Щелчок. Гудки.

Джекет опустил трубку на рычаг. Принято.

— Вот и пицца, — произнёс Ричард в его голове.

Джекет замер. Всего на секунду. Пицца. Очередная пицца. Очередной заказ. Очередная цель. Вчера была пицца. Сегодня — пицца. Завтра — тоже будет пицца. И послезавтра. И через год.

В его голове на мгновение что-то щёлкнуло — не мысль, а её эхо. Что-то вроде: «Я устал». Но он отогнал это эхо так же быстро, как оно появилось. Устал — значит живой. А живой — значит можешь работать. А работать — единственное, что он умел.

Он надел маску. Медленно, почти торжественно — как рыцарь перед боем. Или как палач перед казнью. Маска села на лицо привычно, как вторая кожа. Пустые глазницы сузили мир до одной точки. До цели. До Марлоу. До причала ноль девять.

Он открыл дверь и вышел из квартиры:
ЛайМи встретил его неоном. Всегда неоном. Зелёный, розовый, синий — вывески мигали, наслаивались друг на друга, резали глаза. Набережная гудела музыкой, голосами, смехом. Пальмы вдоль тротуара покачивали листьями, подсвеченными снизу. Где-то играл саксофон — живая музыка из бара на углу. Туристы-грешники текли по улицам, как река из плоти и блёсток: кто-то хохотал, кто-то обнимался, кто-то спорил о цене коктейля.

Джекет шёл сквозь это.

Он двигался прямо, не ускоряясь и не замедляясь. Тело само выбирало маршрут — оно знало ЛайМи лучше, чем он сам. Парадная набережная, потом переулок у казино «Золотая Глотка», потом через площадь с фонтаном, из которого било расплавленное золото. Он не любовался фонтаном. Он вообще не смотрел по сторонам.

Кто-то обернулся ему вслед. Девушка-грешница с чешуёй вместо кожи толкнула подругу локтем и кивнула на него. Высокий, в старой куртке, с белой петушиной головой, с пустыми глазницами маски, глядящими в никуда — не самая обычная внешность даже для ЛайМи. Но Джекет не заметил. Или заметил, но ему было всё равно.

Он шёл, и мир вокруг был как помехи в телевизоре. Шум, цветные полосы, бессмысленные фигуры. Он не был частью этого мира. Он был тенью, которая движется по своим делам.