Глава 3: Глава 3: После Резни

Пиццерия «У Бороды» встретила его теплом, запахом теста и сыра.

Джекет толкнул дверь плечом. Над головой звякнул колокольчик — старый, латунный, с трещиной на боку. Он всегда звякал, когда кто-то входил. Борода говорил, что это лучшая сигнализация в ЛайМи — простая, дёшевая, не ломается.

Джекет на секунду замер на пороге. Закрыл глаза. Выдохнул. Воздух здесь был другой — не солёный, не пропитанный мазутом и кровью. Здесь пахло пепперони, плавленым сыром и старой печью, которая дышала жаром уже полвека. Этот запах был единственным, что оставалось неизменным.

Он снял перчатки. Медленно, палец за пальцем. Положил их на край стойки. Провёл ладонью по лицу, по маске, по тому месту, где у нормальных людей были бы губы. Перчатки оставляли тонкую красную кайму на запястьях — там, где кровь просочилась сквозь ткань. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Уже хорошо.

Он прошёл к своему столику — в углу, спиной к стене, лицом ко входу. Старая привычка. Он садился на одно и то же место всегда, и Борода никогда его ни с кем не путал. Столик был простой: деревянная столешница, клетчатая скатерть, солонка с отбитым краем. Всё как всегда.

Он сел. Выдохнул ещё раз. Тело постепенно отпускало напряжение боя. Плечи опустились. Кулаки разжались. Он смотрел на свои ладони и ждал.

Мысли путались. Вернее, мыслей не было — было что-то на грани. Слова. Те самые, которые он хотел сказать Бороде уже много раз. Они вертелись на языке, тяжёлые и неповоротливые, как камни. Он знал, что хочет сказать. Знал, что нужно сказать. Но каждый раз, когда он пытался — горло сжималось, и тишина становилась громче слов.

После войны была контузия. В Аду её нет — тело восстановлено, нервы целы, голосовые связки работают. Но старая привычка осталась. Или не привычка — шрам на душе. Ему было что сказать. Но язык не слушался. И он выбирал молчание.

За стойкой гремел посудой Борода — крупный, рыжебородый, с тяжёлыми бараньими рогами и глазами, светящимися мягким янтарным светом. Его фартук был испачкан мукой. Увидев Джекета, он кивнул и через минуту уже стоял у столика с подносом.

— О, Цыпа. Явился.

Он поставил перед Джекетом тарелку с пиццей. Пепперони, двойная порция. И чашку горячего чая. Без сахара.

— За счёт заведения, — Борода улыбнулся, разглаживая усы. — И не спорь. Ты меня знаешь.

Он уже собирался отойти, но заметил, что Джекет не тянется к пицце. Вместо этого его рука медленно, почти неуверенно, скользнула в карман куртки. Пальцы нащупали что-то. Замерли. А затем вытащили сложенный вдвое кусок плотной бумаги — потрёпанный, с загнутыми углами, выцветший от времени.

Джекет положил фотографию на стол. Не разворачивая. Просто пододвинул к Бороде.

Борода моргнул. Взял фото. Развернул.

На снимке были они. Молодые. В военной форме. Джекет — ещё без маски, с лицом, которое он сам почти забыл. И Борода — тогда ещё Борода, без рогов, без янтарного света в глазах. Они стояли плечом к плечу, улыбались. Кто-то третий их снимал.

Тишина повисла в пиццерии. Тяжёлая, но не страшная.

Борода смотрел на фото долго. Его большой палец скользнул по краю снимка, по собственному лицу, по лицу Джекета.

— Ты... хранил это, — произнёс он глухо. — Всё это время.

Джекет не ответил. Но его пальцы чуть дрогнули на скатерти. Он обещал отдать это фото. Ещё тогда, при жизни. Они договорились — у Бороды не было копии, а у Джекета была. Он сказал: «В следующий раз принесу». Но следующего раза не случилось. Следующим разом стала смерть.

Борода бережно положил фото на стол перед собой. Накрыл ладонью — широкой, в муке и мелких ожогах от печи. И коротко кивнул.

— Дошло наконец-то.

Никаких слёз. Никаких объятий. Только эти два слова. Но Джекет услышал в них всё, что нужно.

Он взял кусок пиццы. Откусил. Прожевал. Чай был горячим, обжигал горло. Но он почти не чувствовал вкуса. Только тяжесть в кармане исчезла. И стало немного легче.

---

В углу пиццерии, за столиком у дальней стены, сидел ещё один посетитель. Капюшон низко надвинут на лицо. Только руки видны — тонкие, в перчатках, одна порвана на костяшках. На тыльной стороне левой, если присмотреться, виднелся край старого ожога. Перед ним стояла чашка остывшего чая и лежал раскрытый блокнот. Он писал.

Когда Джекет проходил мимо, фигура в капюшоне на мгновение подняла голову. Под капюшоном мелькнула маска. Крысиная маска. Старая, треснувшая. Тёмные глазки-бусинки встретились с пустым глазом Петуха.

Джекет замер. Всего на долю секунды. Что-то знакомое. Что-то в том, как сидит эта фигура. Как держит ручку. Как смотрит — цепко, внимательно, но без агрессии. Что-то из прошлого. Из тех воспоминаний, которые разбиты на осколки и уже никогда не соберутся в целую картину. Он чувствовал: он знает этого человека. Или знал когда-то.

Но память не отозвалась. Только эхо. Тень памяти. Рябь на воде.

Пустой глаз скользнул дальше. Фигура опустила голову и вернулась к своему блокноту. Пальцы, сжимавшие ручку, чуть дрогнули — но только на секунду.

Джекет прошёл к своему столику.

Рихтер выдохнул. Сердце колотилось где-то у горла. Он боялся. Он помнил всё. А Джекет — нет. Пока нет.

---

После еды Джекет сидел ещё несколько минут, допивая чай. Борода гремел посудой за стойкой. Где-то на кухне гудела печь. Старый приёмник на полке ловил помехи — где-то в эфире звучал далёкий джаз, прерываемый шипением.

Джекет смотрел в окно. За стеклом ЛайМи жил своей жизнью — неон, пальмы, смех. Но здесь, в пиццерии, время текло иначе. Здесь он мог просто сидеть. Просто дышать. Никуда не бежать. Никого не убивать.

Это была его передышка. Маленький островок в бесконечном цикле. Он знал: завтра он проснётся. Будет будильник. Будет Ричард. Будет звонок. Будет цель. Будет кровь. А потом — снова пицца. И снова тишина. И так по кругу. День сурка, в котором Питер — это он, только Панксатони не видно, и зрителей нет.

Но сегодня был особенный день. Сегодня он отдал фото.

Джекет поставил пустую чашку на стол. Поднялся. Надел перчатки.

— До завтра, Цыпа, — бросил Борода из-за стойки. — Береги себя. Или не береги — но пицца будет ждать.

Джекет в последний раз взглянул на фигуру в углу. Капюшон был опущен. Ручка скрипела по бумаге. И что-то опять дёрнулось внутри — смутное, неуловимое. Но он не стал додумывать. Просто толкнул дверь и вышел в ночь.

Колокольчик звякнул за спиной.

Тишина в голове сменилась знакомым голосом.

— Ты сегодня был почти разговорчив, — заметил Ричард. — Почти.

Джекет не ответил. Он шёл по набережной, и кроссовки ступали почти неслышно. Левая чуть проседала сильнее правой. В кармане куртки больше не было фотографии.

И от этого было странно. Пусто. Но легче.