Глава 12: Глава 12.1.Конец первой части.

Уже в здании мафии, а точнее — у входа, Осаму встретил брата, который тоже возвращался к Мори. Одасаку был, как обычно, равнодушен, а Дазай — с каким-то печальным выражением лица. Зная про вступительный тест в Портовую мафию, Сакуноске промолчал, думая, что вскоре братец смирится, ведь сам старший тоже был разбит после первого убийства.

Они разминулись в узком коридоре, где воздух был пропитан запахом дешевого табака и застарелого страха. Одасаку прошел мимо, даже не замедлив шага, лишь на миг задержав взгляд на опущенных плечах младшего. В этом молчании не было пренебрежения — только тяжелая, почти осязаемая солидарность людей, чьи руки уже никогда не отмоются от багровых пятен. Он считал, что это естественный этап взросления, болезненная инициация, через которую обязан пройти каждый, кто выбрал путь в тени.

Дазай же чувствовал, как каждое движение дается с трудом, словно конечности налились свинцом. Внутри него, там, где раньше теплилась хоть какая-то искра любопытства к жизни, теперь сияла ледяная искра. Он не искал утешения в словах брата, да и не нашел бы его там; Одасаку был слишком занят и равнодушен. Осаму остановился перед массивными дверями кабинета босса. Его отражение в начищенном до блеска металле ручки казалось чужим: бледная кожа, пустой, лишенный всякого блеска взгляд и эта неестественная, почти кукольная неподвижность. Он не был тем мальчишкой, который еще утром задавался вопросом о смысле существования. Теперь он знал ответ, и этот ответ был до тошноты прост: смысл заключался в отсутствии всякого смысла.

Он толкнул дверь, не дожидаясь приглашения. Мори сидел за столом, перебирая бумаги, и даже не поднял головы, словно заранее знал, что именно этот человек войдет в комнату именно в эту секунду. В кабинете пахло формалином и дорогим вином — смесь, от которой у Дазая заболела голова.

— Ты вернулся, — голос Мори прозвучал буднично, почти ласково, что было куда страшнее любого крика.

Осаму не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как за спиной захлопывается невидимая ловушка. Он пришел сюда, чтобы найти ответы, но нашел лишь подтверждение того, что его брат — такой же слепец, как и все остальные. Одасаку верил в искупление, в возможность уйти, в свет в конце тоннеля. Дазай же теперь видел этот тоннель насквозь: он был бесконечным, темным и вел прямиком в никуда.

Теперь, когда смерть стала повседневностью Осаму, из-за того, что Мори уже не отпустит, она потеряла свою магию, оставив лишь горький привкус пепла на языке. И в этой тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, Осаму окончательно понял: он больше никогда не будет спать спокойно, ведь каждый закрытый глаз будет возвращать его к той брусчатке, к той крови и к той пустоте, которая отныне стала его единственным верным спутником.

— Я убил ту девушку, что теперь скажете? — пробормотал под нос Дазай. На поясе подростка до сих пор висел нож, который Огай достал еще при первой встрече, только теперь — в крови.

Мори наконец отложил перо. Медленно, с той пугающей грацией, которая всегда отличала его движения, он поднял взгляд. В его глазах, темных и неподвижных, не было ни осуждения, ни триумфа — лишь холодное любопытство.

— Ты говоришь об этом так, будто ждешь, что я назову тебя чудовищем, — Огай сложил руки «домиком», опираясь подбородком на сцепленные пальцы. — Но разве не ты сам стремился к этой черте? Ты искал способ заглушить шум в своей голове, и теперь, когда руки окрашены в багровый, ты вдруг обнаружил, что тишина не наступила. Она никогда не наступает, Осаму. Она лишь меняет свой тон.

Дазай сжал рукоять ножа так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждое слово Мори было ударом, точным и выверенным, попадающим прямо в те трещины, которые он так старательно пытался скрыть за маской безразличия. В кабинете стало невыносимо душно. Казалось, стены, увешанные тяжелыми портьерами, начали медленно сдвигаться, сужая пространство до размеров гроба.

— Я не просился быть частью этой организации. Я не виноват в том, что меня привел Одасаку! Для чего вам простой подросток четырнадцати лет?

Мори медленно поднялся, и звук его шагов по паркету отозвался в тишине кабинета глухим, почти погребальным эхом. Он обошел стол, не торопясь, с той грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется, даже если у нее в руках острое лезвие. Огай остановился в паре шагов от Дазая, и в этом сократившемся расстоянии Осаму физически ощутил, как воздух становится густым, почти осязаемым, пропитанным чужой волей.

— Одасаку привел тебя не в организацию, Осаму, — мягко произнес Мори, глядя куда-то поверх головы подростка, словно созерцая невидимые нити, натянутые между ними. — Он привел тебя к зеркалу. Ты винишь его в своей судьбе, но в глубине души благодаришь за то, что он дал тебе повод перестать притворяться человеком. Ты спрашиваешь, зачем мне четырнадцатилетний мальчишка? Посмотри на свои руки. Они не дрожат. Ты не чувствуешь раскаяния, ты чувствуешь лишь досаду от того, что убийство не принесло обещанного освобождения.

— Ты — пустота, облеченная в плоть, — продолжал Огай, и в его голосе проскользнула нотка почти отеческой гордости, от которой Дазая замутило. — Тебе не нужно искупление, потому что тебе нечего искупать. Ты — чистый лист, на котором я пишу историю этого города. И если ты хочешь знать, почему именно ты… то просто вспомни, как легко ты переступил через жизнь той девушки. Ты не убил ее из необходимости. Ты убил ее, чтобы проверить, почувствуешь ли ты хоть что-то. И теперь, когда ты понял, что внутри лишь холод, ты боишься не меня. Ты боишься самого себя.

Кабинет наполнился шумом открывающихся дверей. Вошел тот самый парень с огненными волосами, скучающе вращая в пальцах нож.

— Слушайте, босс, тут проблемка нарисовалась.
[ПЕРВЫЙ СЕЗОН ОКОНЧЕН.]