Глава 14: Глава 1.2. Ох, Чуя..

Краткий пересказ первого сезона:

Дазай, будучи двенадцатилетним ребенком, попал в мафию по вине своего старшего брата — Одасаку. Также мы узнали, что отец этих двоих когда-то был частью организации, а вступительным тестом для Осаму стало убийство девушки. С горем пополам он смог это сделать, но лишь благодаря мысли рыжего незнакомца, который вообще не особо хотел помогать. У Чуи было тяжелое детство, но что-то манило его к Дазаю — какие-то неопределенные мысли и чувства. Вернувшись к Мори, двенадцатилетний мальчик заявил, что все сделал, но Мори был не настолько добр, чтобы так легко принять кого-то. В этот момент в кабинет вламывается рыжий.

После встречи на улице Чуя сразу же пошел в здание мафии: все равно было нечем заняться. Постучавшись в кабинет главы, он просто зашел, не ожидая разрешения.

— Босс, что, делаете что ли? — со скучающей интонацией спросил Чуя.

Для коротышки Огай стал кем-то вроде опекуна, первым приняв его в Портовую мафию, хотя уже практически полностью на него забил.

Мори медленно поднял взгляд от бумаг, его глаза, холодные и проницательные, скользнули по фигуре вошедшего. В кабинете повисла вязкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов.

— Чуя-кун, — мягко, почти ласково произнес Мори, откладывая ручку в сторону. — Ты всегда отличался отсутствием манер, но сегодня твой визит особенно своевременен.
— Я не за тем, чтобы слушать твои нотации, — отрезал Чуя, бросив на босса короткий, полный раздражения взгляд. — Просто хотел убедиться, что ты не собираешься превратить это место в детский сад.

Сейчас был момент, когда Дазай еще даже не убил ту девушку, а значит, находился далеко от здания мафии, поэтому Чуя точно знал, что времени еще много.

Мори лишь едва заметно улыбнулся, и эта улыбка, лишенная всякого тепла, заставила воздух в кабинете стать еще тяжелее. Он знал, что движет этим мальчишкой: не столько дерзость, сколько смутное, почти болезненное любопытство, которое Чуя пытался скрыть за маской показного безразличия.

— Детский сад? — переспросил Огай, складывая пальцы «домиком». — В Портовой мафии нет детей, Чуя-кун. Есть лишь инструменты, которые либо приносят пользу, либо ломаются под тяжестью собственных амбиций. Твой новый «знакомый» сейчас проходит через стадию первичной обработки. Это необходимый процесс, чтобы превратить сырой материал в нечто, способное выжить в мире, где милосердие — лишь побочный эффект слабости.

— Откуда вообще этот ребенок? Сколько ему? Лет десять?
— Я также говорил. А теперь уйди, Накахара.

Мори всегда называл Чую по имени и относился к нему неплохо, но в процессе развития организации Огай практически забыл о рыжем и не уделял ему ни капли того внимания, которое доставалось остальным сотрудникам.

Чуя сжал кулаки так, что кожаные перчатки тихо скрипнули. Он хотел бы хлопнуть дверью, развернуться и уйти, но ноги словно приросли к дорогому ковру. В словах Мори сквозила пугающая отстраненность, та самая, что заставляла Чую чувствовать себя не человеком, а лишь удачным экспериментом, который когда-то давно вытащили из грязи и поставили на полку. Он бросил последний взгляд на босса. Мори уже снова уткнулся в документы, полностью игнорируя присутствие своего подчиненного, словно Чуя перестал существовать в ту же секунду, как перестал быть интересен. Это пренебрежение жгло сильнее, чем любая критика. Накахара развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Коридоры штаба казались бесконечными. Чуя шел, чеканя шаг, и эхо его ботинок отдавалось в пустых залах, напоминая о том, как мало здесь осталось тех, кто видел в нем не «Пса мафии», а просто парня, который когда-то умел доверять. Он думал о том ребенке, о котором обмолвился Мори. Если Огай взялся за кого-то настолько юного, значит, впереди ждала очередная кровавая баня, замаскированная под «воспитание».

Чуя вышел на балкон, подставляя лицо прохладному вечернему ветру. Внизу, в лабиринте улиц Йокогамы, жизнь текла своим чередом, не подозревая, что в кабинете на верхнем этаже кто-то прямо сейчас перекраивает судьбы, как лоскуты ткани. Он достал сигарету, но не стал прикуривать, просто вертя её в пальцах. Внутри него боролись два чувства: привычная преданность организации, ставшей его единственным якорем, и растущее отвращение к методам человека, который когда-то заменил ему отца.

Он знал, что Мори прав: в этом мире нет места детям. Но, глядя на огни города, Чуя вдруг поймал себя на мысли, что если бы когда-то, в самом начале, кто-то другой протянул ему руку — не для того, чтобы использовать, а просто так, — возможно, он не стоял бы сейчас здесь, в тени небоскреба, чувствуя себя таким же сломанным инструментом, как и те, о ком с таким хладнокровием рассуждал глава мафии. Он глубоко вздохнул, отбросил сигарету и направился к лифтам. Впереди было время, полное работы, и в этой работе не было места для рефлексии.