Глава 16: Глава 3.2. Темное стекло.

Обстановка была напряжённой. Чуя серьёзно смотрел на Мори, но видел лишь его спину и чувствовал лютое игнорирование. Рыжий мельком, без спешки взглянул на Дазая; коротышка почувствовал в нём какое-то успокоение — то, чего долго искал, но позволить себе привязаться не мог: слишком велик был риск для статуса.

— Босс, так что скажете? У вас там у сотрудников какой-то конфликт на первом этаже, а вы просто его проигнорируете? — Он даже сам не понимал, делает это, как говорил Огай, «для внимания» или взаправду, чтобы предотвратить что-то плохое.

Мори не обернулся. Его отражение в темном стекле окна казалось призрачным, лишенным привычной мягкости, которую он так искусно напускал на себя в разговорах с подчиненными. Он медленно провел пальцами по краю подоконника, словно ощупывая пульс города, замершего в ожидании его следующего хода.

— Конфликт, Чуя? — голос Мори прозвучал на удивление ровно, почти отстраненно, но в этой тишине каждое слово отозвалось тяжелым гулом. — Ты называешь это конфликтом, потому что видишь лишь искры, летящие от трения двух камней. Но ты упускаешь из виду, что именно это трение необходимо, чтобы разжечь пламя, способное осветить путь, который мы до сих пор не решались выбрать.

— Портовая Мафия — это не детский сад, где нужно разнимать дерущихся, — продолжил Мори, делая шаг навстречу, его движения были плавными, почти хищными. — Это живой организм. И если какая-то его часть начинает гнить или проявлять излишнюю активность, значит, пришло время для хирургического вмешательства. Ты хочешь предотвратить «плохое», Чуя? Но кто сказал, что то, что ты считаешь хаосом, не является единственно верным порядком для нашего будущего?

Он остановился в паре шагов от Накахары, и воздух вокруг них, казалось, стал плотным, почти осязаемым. Мори не искал одобрения, он лишь проверял на прочность верность тех, кто стоял перед ним. В этот момент он был готов принести в жертву любую фигуру на доске, если это гарантировало бы победу в партии, правила которой он только что начал переписывать. Его молчание после сказанного было красноречивее любых приказов: он ждал, кто из них первым осознает масштаб надвигающейся бури и решит, на чьей стороне он встретит этот шторм.

Чуя достал из-за пояса нож. С самого детства он привык решать все проблемы только так. Рыжий метнул клинок в Мори, но лишь неожиданно задел ему кисть руки. Тонкая струйка алой крови, прочертившая линию на тыльной стороне ладони Мори, выглядела почти неуместно на фоне его безупречно выглаженного костюма. Босс Портовой мафии даже не вздрогнул. Он медленно опустил взгляд на порез, словно изучая причудливый узор, оставленный сталью, и в уголках его губ на мгновение промелькнула тень чего-то, отдаленно напоминающего одобрение.

— Импульсивно, — негромко произнес он, не делая попытки стереть кровь. — Ты всегда предпочитал прямое действие сложным многоходовым комбинациям, Чуя. В этом твоя сила, но в этом же и твоя величайшая уязвимость.

Мори сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до критической. В его глазах, холодных и расчетливых, не было ни гнева, ни обиды — лишь холодный аналитический интерес. Он знал, что этот нож — не попытка убийства, а крик отчаяния того, кто привык видеть мир в черно-белых тонах, где враг всегда стоит перед тобой, а не прячется в тенях собственных приказов.

— Ты думаешь, что, пролив мою кровь, ты заполучишь какое-либо внимание? — Мори слегка наклонил голову, и свет ламп отразился в его очках, скрывая выражение глаз. — Этот порез — не акт неповиновения, а подпись под контрактом, который ты только что заключил.

Чуя сжал кулаки так, что костяшки побелели, а в груди заворочалась привычная, тяжелая ярость, смешанная с горечью. Он чувствовал себя загнанным зверем, который в попытке вырваться из клетки лишь сильнее запутывается в цепях, накинутых на него этим человеком. Мори не просто игнорировал его — он превратил его существование в фоновый шум, в инструмент, который пылится в углу до тех пор, пока не понадобится для грязной работы.

— Контракт? — голос Чуи прозвучал хрипло, срываясь на рык. — Я не подписывался на то, чтобы быть твоей тенью, которую ты даже не удосуживаешься заметить.

Мори лишь мягко улыбнулся, и эта улыбка, лишенная тепла, ударила больнее любого ножа. Он сделал еще один шаг, вторгаясь в личное пространство рыжего, и запах дорогого парфюма вперемешку с едва уловимым металлическим привкусом свежей крови стал удушающим. Босс протянул руку, и Чуя, вопреки инстинкту самосохранения, не отпрянул, застыв под тяжелым, изучающим взглядом. Пальцы Мори, холодные и сухие, коснулись подбородка парня, заставляя его поднять голову.

Мори смотрел на него как на редкий, но опасный экземпляр, который пора было либо приручить окончательно, либо уничтожить, чтобы не нарушал гармонию его идеальной системы.

— Ты жаждешь признания, Чуя, — прошептал Мори, и в его голосе послышалось нечто пугающе. — Ты хочешь, чтобы я видел в тебе не просто оружие, а человека. Но разве ты сам не выбрал этот путь? Ты сам пришел в мафию, где единственная валюта — это полезность. Если ты хочешь, чтобы я помнил о тебе, стань тем, кого невозможно забыть. Стань тем, чье отсутствие будет ощущаться как ампутация конечности.

Чуя почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Слова Мори были ядом, который он жадно впитывал, потому что другой правды у него не было. Он осознал, что этот порез на руке босса — лишь начало долгой и мучительной игры, в которой он, сам того не желая, добровольно отдал Мори право распоряжаться своей яростью. Рыжий понял: он не пытался убить босса, он пытался доказать самому себе, что еще существует, что он — не просто эхо в коридорах штаба, а сила, с которой приходится считаться. И Мори, с его дьявольской проницательностью, уже начал плести новую нить, вплетая в нее саму суть Чуи, превращая его бунт в еще один винтик своего безупречного механизма.

Дазай же, до сих пор стоявший в оцепенении, наконец заговорил:

— А... ну, может, я пойду, что ли? А то я явно лишний в этих разборках... — Осаму приходил по поводу своего первого убийства, хотел рассказать о том, как Чуя подсказал и дал совет в последний момент. Но если бы этот рыжий не пришел, то Дазай даже не смог бы описать того человека, ведь не знал его имени.

Дазай медленно отступил, словно тень, растворяясь в полумраке комнаты, где напряжение висело густым слоем, не позволяя дышать свободно. Его слова звучали не столько просьбой уйти, сколько попыткой сохранить остатки собственного спокойствия, которое уже трещало по швам. Он понимал, что здесь, среди этих холодных и расчетливых фигур, каждый шаг — это ход в смертельной партии, где промах стоит слишком дорого. И всё же, в глубине души, Дазай ощущал, как что-то внутри него меняется — неуловимый сдвиг, который заставлял сердце биться быстрее, а разум — искать новые пути, новые смыслы в этом хаосе.

Тем временем Мори, не отрывая взгляда от Чуи, словно изучая сложный узор на древнем артефакте, уже мысленно выстраивал планы, в которых рыжий становился не просто пешкой, а ключевым элементом своей игры. Он знал: чтобы удержать власть, нужно не только подавлять, но и вдохновлять, превращать страх в преданность, а ярость — в инструмент. И Чуя, с его внутренними противоречиями и неукротимой волей, был идеальным материалом для такого превращения. Мори видел в нём не угрозу, а потенциал — ту искру, которая могла разгореться в пламя, способное сжечь всё на своём пути или осветить тьму.

Осаму двинулся к дверям кабинета и незаметно ускользнул в коридоры мафии, даже не зная, куда идти. Но объяснение пути нашлось само: открылись двери лифта, и там появился Одасаку, вернувшийся с миссии. Дазай, ничего не объясняя, кинулся к нему, обняв. С чего же такая любовь? Явно есть причины.