Глава 7: у̗ͣм̪̈е̠̚ г̠̾о̫ͥм̥̊о̦̽п̺ͧ е̼ͮн̦̎ а̟ͦд͈̽ѓ͕о͚̎т̳̆ я̼ͬ я̜ͭр̠̄З̡̎

[ОБНАРУЖЕНИЕ: ТРИ ДНЯ СПУСТЯ]

Свет в комнате мерцал, отбрасывая длинные, искажённые тени на обои с выцветшими цветами. Запах был тяжёлым, сладковатым и тошнотворным, смесь старой пыли, пота и чего-то металлического, что просачивалось сквозь приторный аромат дешёвого освежителя воздуха. Тэтчер Дэвис стоял в центре спальни, чувствуя, как каждый нерв натянут до предела. Он уже видел достаточно мертвецов за свою службу, но каждое новое тело находило способ пробраться под кожу, оставляя там ледяной осадок.

Тело Джеймса висело в зале. Верёвка, обычная бельевая, въевшаяся в плоть шеи так глубоко, что кожа вокруг неё пошла тёмными, багровыми складками. Голова неестественно запрокинута, рот приоткрыт в беззвучном крике, а глаза широко распахнуты, выпученные, с лопнувшими капиллярами, которые превратили белки в кровавую паутину. На лице жертвы застыло выражение, которое Тэтчер не мог описать иначе, как абсолютный, животный ужас. Руки висели вдоль тела, пальцы неестественно скрючены, словно тот пытался ухватиться за что-то невидимое в последние секунды своей агонии. На полу под ним расплылась тёмная лужа. Обычно при повешении её не бывает столько. Моча и кал, естественные спутники смерти, смешались с чем-то ещё, чёрная, маслянистая слизь, которая сочилась из трещины в старом кафеле, будто сама комната истекала кровью.

— Других улик не обнаружено, — произнёс Тэтчер, звучало глухо, словно разговаривал сам с собой. Он опустил взгляд на небольшую старенькую камеру, стоящую на тумбочке, та направлена объективом прямо на тело, словно записывала всё это действо. Чёрный пластик был исцарапан, а кнопка записи казалась вытертой до блеска. — Чёрт, что-то мне подсказывает всё это затянется надолго. Не похоже на очередного городского сумасшедшего, снова эти твари начали свою мясорубку... — Протянул руку в перчатке, осторожно беря камеру. На задней панели виднелась крошечная, потёртая этикетка, почти стёртая временем, нажал на кнопку включения. Экран вспыхнул, показывая лишь один видеофайл. Чёрный квадрат с белым текстом: 03:42. Дата: 12.09.1989.

Дэвис нахмурился, быстро считая, девятнадцать лет, почти два десятилетия назад. Что-то внутри него сжалось, холодная змея страха свернулась в клубок где-то в груди, не похоже, чтобы эта запись была сделана столько лет назад, да и камера явно новее. Он поднял взгляд на тело Джеймса, который, судя по документам, был обычным клерком из страховой компании. Средний возраст, никаких приводов, никаких долгов.

Снаружи, за окном, сгущались сумерки. Ветви старого клёна царапали стекло, создавая звук, похожий на шёпот. Мужчина перевёл взгляд на камеру в своих руках, на экране, сбоку от видео файла всё ещё висела та дата, поднёс её ближе к лицу, но краем глаза заметил, что на тумбочке, под тем местом, где стояла камера, на пыльной поверхности остался отпечаток, не от камеры, от чьей-то руки. Пять тонких пальцев, нажимающих на дерево с такой силой, что они оставили глубокие вмятины в мягкой древесине. Перевёл взгляд на тело жертвы, тот висел, слегка покачиваясь на сквозняке. В этом мерном, ритмичном движении было что-то почти гипнотическое. Полицейский невольно сделал шаг вперёд, вглядываясь в лицо покойного. Глаза Джеймса, казалось, смотрели прямо сквозь него, в пустоту, которая теперь, казалось, дышала холодом в центре этой комнаты, обратил внимание на ладони покойного, те крупные, похоже следы оставил явно не он.

Рут стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдала за напарником. Её глаза, тёмные и цепкие, скользили по комнате с привычной профессиональной настороженностью. Она уже успела проверить остальные комнаты в этой квартире: пусто, никаких следов борьбы, никто не врывался, соседи ничего не слышали. Идеальное, стерильное место.

— Ты тоже это заметила? — спросил Тэтчер, кивая на отпечаток на тумбочке, провёл пальцами в перчатке по краю вмятины.

Уивер оторвалась от косяка, сделала несколько шагов в комнату, стараясь не смотреть на висящее тело, но взгляд то дело возвращался к нему. — Размер не сходится, — наконец выдохнула она, подходя ближе и вглядываясь в отпечаток на тумбочке. — Пальцы слишком тонкие, длинные, не его след. — девушка махнула подбородком в сторону висящего тела. — Да и по состоянию тканей он мёртв уже часов шесть-восемь, а след отпечатался в пыли не больше двух-трёх часов назад. Кто-то был здесь уже после смерти. Этот кто-то стоял на этом месте, переставлял камеру.

Тэтчер перевёл взгляд с отпечатка на камеру в своих руках и обратно. Тихо, почти невесомо, старый клён за окном снова провёл ветвями по стеклу, царапающий, сухой звук заставил на мгновение замереть. Снова поднял камеру перед собой, вглядываясь в экран. 03:42 — хронометраж видео с о старой датой.

— Откуда в 2008 году может взяться видео, снятое в восемьдесят девятом? — тихо произнёс он, не столько спрашивая, сколько рассуждая вслух. — И на пустой карте памяти?

— Может, бракованный экран или сбились настройки. Такое бывает. — пожала плечами Рут, говорила ровно, спокойно, но в словах не было уверенности. Она сама не верила в то, что говорила.

— Не похоже, — покачал головой напарник, снова перевёл взгляд на тело. Джеймс висел на простом бельевом шнуре, привязанном к люстре. Старый, ржавый крюк, вбитый в потолок, казалось, выдержал вес мужчины, хотя выглядел так, словно должен был рухнуть при первом же движении, уж тем более, чтобы суметь завязать на такой высоте самостоятельно, под ним стоял только старый, неустойчивый табурет, опрокинутый набок, совсем рядом с висящими ногами. Но ноги жертвы слишком далеко от табурета, слишком высоко висит.

Полицейский подошёл ближе к телу, теперь увидел то, что не заметил сразу из-за полумрака, кожа на шее жертвы, под шнуром, была не просто сдавлена, а рассечена. Тонкая, почти хирургическая полоса, ведущая чуть выше, за ухо, скрытая волосами. Наклонился, вглядываясь в странный разрез на коже, кровь не запеклась, она даже не выступила, будто её выкачали до того, как сделали надрез. Плоть сухая, словно у мумии, хотя тело ещё не начало разлагаться. Это пугало сильнее, чем любой трупный запах. Тэтчер чувствовал, как внутренний голос настойчиво твердит не смотреть, не вглядываться, но не мог отвести взгляд. — Рут… — голос слегка дрогнул, когда хотел дотронуться пальцем до разреза на шее, но всё же отдëрнул руку. — Посмотри на это.

— Я такого раньше не видела, — Рут подошла, наклонилась, вглядываясь. Лицо изменилось, спокойное выражение сменилось тревогой. Она сглотнула. — Это не похоже ни на что из того, что мы встречали. Даже… — резко замолчала, не желая произносить это вслух. С тех пор, как город столкнулся с этим кошмаром несколько лет назад, полицейские управления негласно перестали упоминать прямо. Слишком много пропавших, много обезумевших, тел с искажёнными лицами, которые просто исчезали. Мандела стала негласным клеймом, местом, о котором старались не говорить в новостях.

[РАССЛЕДОВАНИЕ: ТРИ МЕСЯЦА НАЗАД]

Кабинет лейтенанта Дэвиса был похож на берлогу одержимого. Газетные вырезки покрывали стены подобно обоям, соединяясь красными нитями, которые Тэтчер протягивал от одного снимка к другому. На одной фотографии: размазанная по стенам кухни плоть, на другой: женщина в петле. Между ними белые пятна, пустоты в хронологии, которые мужчина пытался заполнить уже третью неделю. Он потёр покрасневшие глаза, чувствуя, как под веками собирается песок бессонницы. За окном полицейского участка Манделы занимался серый рассвет, разгоняя ночную тьму, но в голове уже давно не было ни дня, ни ночи, только бесконечная карусель лиц и дат. Лейтенант с выбеленными волосами и темнеющими корнями, откинулся спиной на спинку стула. Металлический пирсинг в брови тускло блеснул в свете настольной лампы. Снова взял в руки папку, да начал перелистывать страницы, хотя знал каждую строчку наизусть. Вот оно, официальное заключение, смерть от сердечного приступа. Возраст: семнадцать лет, но пальцы нащупали ксерокопию больничной карты, которую удалось достать через знакомого в архиве. Там стояла дата рождения, которая не сходилась с официальной.

— Как можно ошибиться на два года? — пробормотал мужчина себе под нос, вглядываясь в размытое фото парня на больничной койке. — Ты выглядишь на все двадцать два.

Мужчина отложил карту и взял распечатку показаний соседей. Старая женщина с первого этажа утверждала, что слышала странные звуки из квартиры Маркосов за несколько недель до трагедии. "Стуки", — говорила она тогда, теперь это лишь строчки в протоколе, — "такие странные, будто кто-то бился головой о стену. И иногда смех, но не человеческий, знаете? Такой урчащий"... — Тэтчер поежился, хотя в кабинете довольно тепло, достал из ящика стола последнюю находку: старую видеокассету в пыльной обертке. Её нашли в рюкзаке, который ранее принадлежал Модестро и хранился в участке как вещдок. Парня уже не было в живых, а кассета ждала своего часа несколько месяцев, прежде чем попасть в руки лейтенанта. С силой захлопнул папку. Это было слишком близко к тому, что происходило сейчас. Он подошёл к доске, где висели фотографии места преступления. На одной из них старая квартира, где нашли отчима парня. Тело буквально размазано по стенам, будто кто-то с нечеловеческой силой тёр его о бетонную поверхность стены, но самое страшное тёмные следы на полу, такие маленькие, аккуратные отпечатки босых ног. Они вели от тела к входной двери, их было очень много, будто один человек прошёл этим коридором сотню раз за одну ночь.

Полицейский провёл рукой по лицу, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он прошёл по делу все круги ада: допрашивал свидетелей, пересматривал записи с камер, разговаривал с врачами. Везде находил одно и то же: странные несоответствия, пробелы в памяти допрашиваемых, необъяснимые детали.

Посмотрел на фотографию Ханны Маркос, по девичьей фамилии Кларк. Женщина на снимке, сделанном за год до смерти, выглядела уставшей, но всё ещё живой. Тёмные круги под глазами, потухший взгляд, но на губах слабая, почти незаметная улыбка.

— Любовь слепа, — выдохнул Тэтчер, проводя пальцем по серой бумаге. — Она не видит недостатков, не замечает опасности. А вот одиночество, оно видит всё, запоминает. — мужчина пододвинул к себе стопку показаний.

Дэвис остановился в дверях, перечитывая показания некого Коулмана в свете тусклого коридорного светильника. Бумага была мятая, с пятнами кофе и каким-то странным жирным следом, который лейтенант предпочёл не идентифицировать. Свидетеля допрашивали дважды: через неделю после смерти Модестро и спустя месяц. И если в первый раз показания были сбивчивыми, но эмоциональными, то во второй раз говорил так, будто повторял заученный текст. — Знакомый парня, — пробормотал он, возвращаясь, плюхаясь в кресло. — Друг, блядь, единственный друг. И что мы имеем? — мужчина начал зачитывать вслух, словно проверяя самого себя. — Мужик под тридцать, наркота, алкоголь, внешность серая и неприметная, показания как под копирку. Не сходится... — перелистнул страницу, пробегая глазами по корявым, но разборчивым строчкам, усмехнулся. — Проверил. Конечно, наркоман с десятилетним стажем, сай лучший свидетель, особенно когда его показания начинаются с "я пришёл к нему домой". Интересно, что он там искал на самом деле? Дозу? Деньги? Или действительно хотел помочь? — Отложил бумагу и потёр переносицу. Из всех свидетелей по этому делу Том был самым ненадёжным, но при этом показания содержали детали, которые не мог выдумать даже опытный лжец. Слишком много мелочей, странных совпадений с тем, что находил сам лейтенант в вещдоках. Снова взял папку, открыл раздел с медицинскими документами. Оба лежали в одной больнице в немного разное время. Тэтчер нашёл запись медсестры: "Пациент Маркос Модестро, 16 лет, туберкулёз в начальной стадии. Пациент Коулман Томас, 22 года, острая алкогольная интоксикация". — Странно... Обычно в больницах не поощряют общение людей с разными диагнозами, особенно когда один из них несовершеннолетний, но врачи, которые вели приём, либо не придали этому значения, либо закрыли глаза на это.

Голова уже начинала болеть от напряжения. Если Том Коулман единственный человек, который общался с погибшем до самой смерти, то он может быть ключом к разгадке. Или ещё одним мёртвым телом, если оставить без внимания.

Всегда, лейтенант. Папа очень любит смотреть на тебя. Ты такой правильный, ему это нравится. Ему нравится ломать таких, как ты...

[ГОД НАЗАД]

За окном участка кружились мокрые сентябрьские листья, прилипая к грязному стеклу, за которым уже постепенно сгущались сумерки. Жёлтый свет дешёвых ламп с гудящим балластом выхватывал из полумрака фигуру парня: тощего, с вечно влажными от сырости чёрными кудрями, которые падали на бледное лицо. Модесто сидел на шатком стуле, неудобном для длинных ног, молча смотря в одну точку на столе, где плясали тени от дыма из пепельницы Тэтчера.

Отчим Форд, его забрали пару часов назад. Жители соседних домов вызвали полицию после того, как тот в приступе белой горячки разнес половину ветхой квартиры, а потом выскочил на улицу, да начал крушить припаркованные машины в попытке «задавить демонов». Юноша не стал вникать, просто стоял в стороне, пока бунтаря вязали, и не проронил ни слова. Ждал, когда всë закончится, чтобы вернуться в дом, где тишина с пустотой тревожили сильнее любого пьяного крика.

— Тебя кто же в участок отправил, паренёк? — повторил вопрос Тэтчер Дэвис, лейтенант с выбеленными волосами и тёмной щетиной, которая шла от самых скул к шее.

Модесто дернул плечом, не поднимая глаз. Пальцы нервно сжимали край чёрной потертой куртки, слишком легкой для этой погоды, но тот будто не замечал холода. Вместо него внутри поселился другой холод, что появился несколько дней назад, когда вставил странную кассету в дешёвый видеоплеер.

— Мать, — ответил парень, тихо, с лёгким свистом выдыхая. — Сказала, что надо по закону, хоть он мне никто.

Тэтчер скептически хмыкнул, скрестив руки. Он изучал парня тем взглядом, что вырабатывается годами работы: цепким, острым, как бритва. За всей этой маской апатии он чувствовал неладное. Слишком много парней похожего возраста приходили к ним с застывшим взглядом и трясущимися руками в сезон альтернатив.

— Что ж, — медленно произнес мужчина, доставая сигарету. — Показания я записал. Что там случилось, понятно, твой отчим у нас до утра остынет. А потом, скорее всего, в отдел с наручниками. Но, блин, парень… — Замолчал, зажав сигарету зубами, прикурил от старой зажигалки. Огонь осветил лицо на мгновение, зелёные глаза с тёмными кругами, следы бессонных ночей. — Ты сам-то как? — спросил он, внимательно всматриваясь. — У тебя под глазами такие синяки, будто ты неделю не спал.

— Сплю, — соврал юноша, прикусывая губу, не говорил про человека в чёрном, про то, как тот стоит каждую ночь напротив окна, про странные шорохи за дверью, которые слышны даже сквозь крики пьяной матери. — Я просто устал: учиться тяжело.

Лейтенант нахмурился, не купился на такое, слишком много раз видел эту отстраненность, сжатые мышцы челюсти, да пустые зрачки у людей, с которыми "играют" тени. — Ты уверен, что ничего не хочешь рассказать? — спросил тише, подавшись вперёд. — Потому что я видел, как парни с такими тайнами исчезают или того хуже.

Модесто наконец поднял глаза, где мелькнула искорка, которую можно едва заметить, что-то между усталостью с горькой насмешкой. — А если расскажу, вы мне поверите? Что меня преследует кто-то, кого не видят другие? Кто появляется из зеркал и стоит, пока я сплю?

В комнате повисла неловкая тишина, в помещении гул лампы казался оглушительным. Осенние листья за окном ударились о стекло с глухим шлепком, Модесто дёрнулся, взгляд на секунду заметался по комнате.

— Парень… — сказал Тэтчер, голос потерял прежнюю обыденную сухость, медленно выдохнул сигаретный дым, не сводя глаз с парня. — Я работаю в полиции округа Мандела, здесь такое случается чаще, чем ты думаешь. Расскажи мне всё, с самого начала.

Модесто сильно закусил губу почти до крови, потом прикрыл глаза. Он вспомнил ту кассету: шум, мелькающие кадры с комнатой, которая была почти точной копией собственной спальни, лицо в конце: пустое, без черт, но с голосом, который шептал его имя, с того самого будничного вечера чужое присутствие стало осязаемым.

— Хорошо, — выдохнул Маркос. — Но вы только не перебивайте... — Пока подросток говорил, за окном, в густом мраке осеннего вечера, мелькнул силуэт: высокий, неестественно тонкий, с неестественно длинными конечностями. Тот стоял на другой стороне улицы, смотрел, не мигая, на освещенное окно участка, пока мокрые листья оседали на его плечи, словно гниющий саван.

— У меня с собой эта кассета. Вы ведь готовы её посмотреть?.. — прошептал парень, роясь в своём рюкзаке, достав чёрный кусок пластика из спрятанного внутреннего кармана.

Мужчина затушил сигарету в пепельнице, даже не взглянув на дымящийся окурок. Глаза уже уставшие от бесконечных смен с бумажной волокитой, внезапно стали цепкими и живыми, смотрел на пластик, который парень держал на раскрытой ладони, словно тот мог взорваться в любой момент. — Эта штука, — медленно произнес Дэвис, не делая попытки прикоснуться к кассете, — она из тех, что приходят в конвертах без обратного адреса? Или ты нашёл где-то?

— Она оказалась у меня в рюкзаке, — сказал Модестро, осторожно положив кассету на край стола. — Я не знаю, как она туда попала. Утром её не было, вечером я открыл рюкзак, чтобы достать тетрадь, то лежала на самом дне. Будто кто-то положил, пока я не видел.

— Ты смотрел, что на ней? — вопрос прозвучал жёстче, чем хотел. В тоне прорезались нотки беспокойства, почти отцовского, если бы сам Тэтчер мог это осознать, прекрасно знал, что в округе предметы иногда появляются сами по себе, очень редко это заканчивалось чем-то хорошим.

— Там… — начал юноша, запнувшись на полу слове. Сглотнул, в горле пересохло, и мысли выходили с трудом. — Там комната, моя комната. Но я там никогда не снимал, я вообще не снимаю, просто нечем. Потом увидел себя со спины. Я сидел за столом и делал домашнее задание.

Полицейский медленно встал, стул с противным скрипом отодвинулся назад, в тишине участка этот звук показался оглушительным, подошёл к окну, за которым бушевал промозглый ветер, задёрнул грязную штору одним резким движением. Взгляд невольно скользнул по стеклу, но там, снаружи, никого не было.

— Слушай, парень, — сказал Дэвис, поворачиваясь к Модестро. — Не знаю, что ты там видел, но на этой кассете может быть то, чего лучше не видеть. — Остановился прямо перед подростком. — Ты уверен, что хочешь показать? Потому что если это то, о чём я думаю, то назад дороги не будет, для нас обоих.

— Я не хочу слышать эти шаги, если вы посмотрите, может быть, вы сможете понять и помочь. — прошептал Маркос, голос молодого сорвался, на дрожащий, чуть хриплый выдох.

Тэтчер взял кассету, пластик оказался ледяным, неестественно холодным, будто только что достали из морозильной камеры. Лейтенант помедлил мгновение, затем кивнул. — Есть у меня в кабинете старый телевизор и видак, для архивных записей. Пошли.

Они прошли по узкому коридору участка, мимо пустующих камер, столов, заставленных папками. Где-то в конце коридора надрывался телефон, но никто не спешил снимать трубку. Воздух пах сыростью, старыми бумагами, да дешёвым табаком. Когда Дэвис открыл дверь в свой кабинет, Маркос остановился на пороге, чувствуя, как внутри снова разрастается тот липкий страх, что он пытался заглушить все последние дни.

В комнате было темно, если не считать тусклого света из окна, пробивающегося сквозь жалюзи. В углу стоял старый телевизор с выпуклым экраном, покрытый тонким слоем пыли. Рядом, видак с надписью "Полиция, архив, 1998", который, судя по всему, не включали уже несколько лет. Лейтенант щёлкнул выключателем, тусклая лампа зажужжала, заморгав, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. Подошёл к видаку, вставил кассету в щель. Механизм проглотил ё с тихим, влажным щелчком. — Ну что ж, — выдохнул он, поворачиваясь к Модесто. — Давай посмотрим, что там такое, но если станет слишком жутко, говоришь. Остановлю в ту же секунду, хорошо?

Подросток сделал шаг вперед, встал рядом с полицейским, лицом к экрану. Сердце колотилось где-то в горле, а руки сунул в карманы штанов, чтобы скрыть дрожь. Телевизор зашипел, на тёмном экране поплыли серые помехи, вдруг резко, с болезненным электронным треском, вспыхнула белая надпись:

╔══════════════════════════════════════╗

║ 404 NOT FOUND ║

║ [DELETED] ║

╚══════════════════════════════════════╝

Буквы пульсировали, дрожали, словно их выводил больной дисплей, мёртвенный белый свет заливал лица, делая их бледными, как у покойников. Гулкий вой видеопроигрывателя сорвался на высокую, пронзительную ноту, на мгновение показалось, что стёкла в окнах задрожали в ответ на этот звук.

— Что?.. — удивленно прошептал молодой, делая шаг назад, врезаясь спиной в край стола. Глаза расширились, в них плескался неподдельный ужас и растерянность. — Такого быть не может, я ничего не делал! Просто смотрел! — Он заметался взглядом по комнате, будто ища подтверждение собственным словам. Руки, которые парень так старательно прятал в карманы, вырвались наружу, вцепились в собственные волосы, дёргая чёрные пряди с отчаянной силой. — Я сюда положил, своими руками передал! — голос сорвался на хрип, переходящий в истерику. — Видео не могло просто исчезнуть!

Полицейский резко развернулся, лицо до этого сосредоточенное, настороженное, теперь выражало смесь тревоги и подозрения. Смотрел на Модестро, затем перевёл взгляд на пустой проигрыватель. Лента бесшумно прокручивалась внутри, но экран продолжал показывать ту же пульсирующую надпись. — Парень, — голос звучал тяжело, с металлическими нотками. — Ты уверен, что это была та самая кассета? Может, перепутал или их было две?

Несчастный резко мотнул головой, в тёмных глазах сверкнула искра гнева. — Нет! Только одна! Я бы запомнил, черт возьми! Она чёрная, без наклеек, со стёртыми краями. Я ни с чем не спутаю! — голос дрожал, в нём слышались накатывающие слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Я не сумасшедший, лейтенант!

— Ладно, мелкий, я сейчас прийду. Где-то у меня завалялась отвёртка, посмотрим, что с этим старьём. — Полицейский вышел с кабинета, прикрыв за собой дверь, оставив того наедине.

Внезапно из старого телевизора донёсся странный звук, едва слышный, словно далёкий шёпот, превращающийся в зацикленный шум сломанной записи. Экран погас, на чёрном фоне медленно, буква за буквой, начала проявляться новая надпись, написанная старым, выцветшим шрифтом:

Я В ТВОЁМ ДОМЕ

Юноша почувствовал, как кровь вскипела, губы пересохли, дыхание стало поверхностным и частым. Он смотрел на экран, почему-то не мог оторваться. Буквы мерцали, пульсировали в такт бешеному сердцебиению. Экран начал быстро мигать, послышался нарастающий треск системы, как нагреваются микросхемы. Моментально потянулся к кнопке выключения, силой нажимая, но ничего не произошло. Ещё раз, так же ничего. Парень сжал зубы так, что заныли челюсти. Пальцы, побелевшие от напряжения, снова и снова давили на кнопку выключения: глухо, безнадежно, с каждым нажатием погружаясь в панику глубже. Телевизор не реагировал, экран пульсировал, буквы начинали плавиться, стекать вниз чернильными потоками, превращаясь в нечитаемую кашу.

— Выключись, — прошептал, срываясь на жалкий писк. — Выключись, сука!

Вместо этого динамики издали протяжный, металлический скрежет, звук, будто кто-то водил ногтями по стеклу. В комнате резко похолодало, это чувствовалось всем телом, холод, который поднимался от пола, обвивал ноги, поднимался выше, к груди. Дыхание превратилось в белые облачка пара. Надпись исчезла, абсолютно, без единой точки света. В этой черноте, в самой глубине экрана, начало проявляться лицо: размытое, смазанное, будто снятое через мутное стекло. Лицо без черт, гладкое, пустое, лишь две впадины, место глаз, губы искривлённые в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.

— Не бойся, — послышался неразборчивый голос, становясь всё чётче, ближе. — Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу поиграть... Помнишь? Ты помнишь, как я приходил к тебе по ночам, как сидел на краю твоей кровати и гладил тебя по голове... Ты вырос, перестал бояться меня, перестал видеть. Это было так грустно, — голос стал почти обиженным, как у капризного ребёнка. — Я скучал по тебе, Модестро, — прошептало неизвестное, на этот раз не из телевизора, а из-за двери. — Ты даже не представляешь, как я скучал... — В проёме показалась длинная, неестественно тонкая рука в чёрном рукаве, пальцы, слишком длинные, сгибающиеся под неестественным углом, вцепились в край двери.

В мозгу что-то щёлкнуло, Маркос рванул к розетке, да силой выдернул штепсель наружу. Телевизор погас с глухим, утробным вздохом, будто неохотно отпуская свою жертву. Комната погрузилась в тишину, только гул старого холодильника где-то в коридоре, собственное дыхание, сбившееся, хриплое. Подросток стоял, вцепившись в выдернутый штепсель, смотрел на мёртвый экран, который теперь просто тёмное стеклом, отражающим собственное бледное лицо. Искажённое, с красными глазами и мокрыми дорожками слёз на щеках. Холод отступил не сразу, уходил медленно, нехотя, как змея, сворачивающаяся в клубок, уползающая в темноту. В комнате снова стало слышно, как за окном шуршат осенние листья, как где-то далеко лает собака. Он опустил руку, штепсель глухо стукнулся о пол. Колени подогнулись, прислонился спиной к стене, сползая по ней, пока не сел на корточки. Только тогда позволил себе выдохнуть полной грудью, со всхлипом, который вырвался наружу помимо воли. Слёзы катились по лицу горячими дорожками, оставляя солёные следы. Вытер их дрожащей ладонью, размазывая по щекам, но они текли и текли.

В коридоре послышались неспешные шаги, тяжёлые, уверенные. Подросток дёрнулся, вскинул голову, чувствуя, как сердце снова пропускает удар, но в следующий миг узнал походку лейтенанта. Дверь открылась, в кабинет вошёл Дэвис, сжимая в руке старую, засаленную отвертку с облупившейся рукояткой. На мгновение он замер на пороге, переводя взгляд с парня, сидящего на полу, на экран телевизора, на выдернутый штепсель, валяющийся в пыли.

— Эй, — прозвучало настороженно, но без резкости в тоне. — Ты чего? Что случилось?

Модесто поднял глаза, полные такого ужаса, который не подделать, открыл рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, прерывистый звук, сглотнул, облизал пересохшие губы и снова попытался сказать, но лишь с присвистом выдохнул. — Просто экран завис, кнопка не работала, вот и решил...

Тэтчер медленно положил отвертку на стол и шагнул вперёд, опускаясь на корточки напротив парня. Теперь они были на одном уровне, смотря глаза в глаза. — Слушай, Модестро, давай ты пойдёшь домой? Я провожу тебя, отдохнёшь... — не успел мужчина договорить свою мысль, как получил небольшой всплеск истерики.

Парень дёрнулся, как от удара, глаза, ещё минуту назад полные немого ужаса, вдруг вспыхнули гневом, оттолкнулся от стены, делая шаг вперёд, в голосе, сорвавшемся на хрип, зазвучала та самая грубость.

— Домой? — выплюнул молодой, в этом слове было столько горечи, что лейтенант невольно отпрянул. — Вы предлагаете мне пойти домой? В тот дом, где меня ждёт пьяная мать, которая не помнит, как меня зовут, где отчим, который выйдет из участка, снова будет искать повод, чтобы сорвать на мне злость? В тот дом, где этот чёртов ублюдок ожидает меня в каждой комнате? — голос сорвался на крик, сам не заметил, как кулаки сжались, дрожь пробежала по всему телу. Слёзы снова навернулись на глаза, сдерживал их изо всех сил, кусая губы до крови. — Вы не понимаете! — крикнул юноша, ударив кулаком о стену: глухой, болезненный звук разнесся по коридору. — Вы не знаете, каково это, возвращаться в место, где тебя не ждут! Где тебе не рады! Где ты сам себе чужой! Он знает все мои страхи, он питается ими!

— Парень, — сказал Тэтчер, подняв руки в примиряющем жесте, не шевелился, не делал резких движений, только смотрел в глаза собеседнику, в которых плескалась смесь ярости и боли. — Я не предлагаю тебе вернуться в этот дом навсегда, а лишь передохнуть, перевести дух. Ты не ел, не спал, тебе надо отдохнуть. Нельзя бороться с тем, чего боишься, если у тебя не будет сил.

Маркос замер, тяжело дыша, кулак, ударивший о стену, саднил, но он будто не замечал боли, смотрел на Дэвиса, и во взгляде постепенно угасала агрессия, уступая место усталости: бездонной, всепоглощающей усталости человека, который слишком долго боролся в одиночку.