Глава 5: Песнь о Б̴̭̻̘͗́о́̏̂͏̜͘͟г̡̤̤̹͗е̸̧̣̂ͫ͛͟ в мёртвой главе

В доме стояла та особенная тишина, которая бывает только после кошмара: плотная, вязкая, словно воздух превратился в вату, где каждый вздох давался с усилием. Джеймс всё ещё стоял на коленях у двери, прижимая ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца, который, казалось, готов был проломить рёбра. В ушах звенело, то ли от той ослепительной вспышки, то ли от собственного крика, из-за которого чувствовалась саднящая боль в горле. Мужчина облизал пересохшие губы. Вкус металла и страха смешался во рту, сглотнув, он попытался прогнать подступившую тошноту. Нужно бежать, выскочить из дома, добраться до соседей, до любого, кто сможет подтвердить, что этот кошмар реален, но ноги словно приросли к полу, взгляд невольно притягивался к телевизору. Экран оставался чёрным, но ему показалось, что в глубине мелькнула тень. Он зажмурился, с силой потряс головой, а когда открыл глаза, пустая комната.

Сделал шаг к выходу, но остановился. Запах: сладковатый, приторный, с нотками горелого мяса витал в воздухе. Джеймс знал это, чувствовал его в морге, когда работал волонтёром в студенчестве. От этого воспоминания кровь застыла в жилах. Тонкий, почти неуловимый запах лекарств, если бы не адреналин, обостривший все чувства до предела, Джеймс никогда бы не заметил. Смесь антисептиков, йода да ещё чего-то сладковато-химического, что обычно ассоциируется с больничными коридорами и палатами. Этот запах не вписывался в картину ночного кошмара, слишком реальный, чтобы принадлежать призрачному гостю.

Джеймс замер, принюхиваясь, вонь доносилась из коридора, из той части дома, куда он не заглядывал после того, как впустил незнакомца, даже не проверил, не оставил ли тот следов. Всё внутри кричало о том, что нужно бежать, но ноги, словно подчиняясь чужой воле, медленно развернули тело, поведя вглубь дома. Коридор казался бесконечным, каждый шаг отдавался эхом, жертва слышала не только собственное дыхание, но и тихий, ритмичный звук, похожий на капанье воды. Остановился у двери в ванную, та немного приоткрыта, из щели пробивался тусклый свет. Руки задрожали, когда он толкнул дверь, и та с протяжным скрипом открылась, открывая сцену, от которой желудок совершил кульбит.

Плитка в ванной покрыта странными разводами, совсем не кровь, что-то другое, бежево-жёлтое, с зеленоватым оттенком, засохшее и потрескавшееся. В воздухе висел плотный коктейль из запахов: тот самый сладковатый запах смешивался с резким запахом больничного дезинфицирующего раствора, от этой смеси начинала кружиться голова. На полу, в центре комнаты, стояла старая медицинская капельница на металлической стойке, пластиковый шланг был перемотан изолентой и тянулся куда-то в ванную. Джеймс заглянул внутрь. Ванна оказалась наполовину заполнена мутной, желтоватой жидкостью, на поверхности которой плавали куски какой-то плёнки. Рядом, на краю, лежал окровавленный скальпель: старый, с деревянной ручкой, такой, какими пользовались в прошлом веке.

— Что за чертовщина... — прошептал хозяин, не веря, что видит своими глазами. — Сделал шаг назад, намереваясь выбежать прочь, но взгляд упал на стекло зеркала, висевшего над раковиной, и в нём увидел своё отражение: бледное, с дикими глазами, с волосами, слипшимися от пота, но позади, где должна быть стена, стояла тёмная фигура, без чётких очертаний. Несчастный обернулся, за спиной никого. Снова посмотрел в зеркало, неизвестный всё ещё стоял там, и неожиданно открыл свои глаза: красные белки с яркими, кровавыми прожилками, но радужка чёрная с бликами от слёз и света.

Раздался заговорческий шёпот, похожий на бормотание песни:

Крадётся в ночи без слов,

Это время гниёт в пустоте.

Он украл моё лицо,

Забрал мои глаза.

В этом храме без причастий

Я — лишь тень без лица.

В зеркале — лишь пустота,

Там живёт моя тьма.

Пусть кресты трещат и падают вниз,

Пусть ночь сожрёт последний мой страх.

Под куполом — гул пустоты,

Где нет ни спасенья, ни мечты.

Слышишь звон? Это медь бьёт в набат,

Святой лик превращается в смрад.

На иконах — лишь чёрный ожог,

Наш Господь — это мёртвый пророк.

Там, где нимб был — лишь трещина в шве,

Бог застрял в этой мёртвой главе.

Он читает псалмы наизнанку,

Превращая наш мир в перебранку.

В лике святом — искажённый зов,

Где ангелы плачут в огне,

Песнь древняя — как шёпот мёртвых слов,

Ведёт меня в бездну в тишине.

Но не бойся, я знаю финал,

Тот, кто нас в этой клетке держал:

Скоро ночь растворит этот плод,

Солнце взойдёт и он уйдёт.

Шёпот лился из зеркала, но он не был просто звуком, а проникал под кожу, вибрировал в костях, заставляя зубы ныть от резонанса. Джеймс смотрел в отражение и не мог отвести взгляд, глаза фигуры горели в полумраке ванной, их красный свет казался живым. Монотонное шипение отдавалось в ушах, а руки словно приросли к телу, но фигура не шевелилась. Всё в мгновение стихло. Тишина, после снова странный уже неразборчивый шёпот, который лишь нарастал, что в мозгу зазвенело, щёлчок. Всё снова стихло.

Секунда, другая и тут глаза с мерзким звуком выпали из глазниц тени, медленно покатившись к ногам несчастного.

Джеймс смотрел, как две тёмные сферы, похожие на спрессованную тьму, катятся по кафельному полу, оставляя за собой влажный, маслянистый след. Они остановились у самых стоп, как они тихо постукивают одна о другую, словно живые существа, шепчущиеся о чём-то своём. В зеркале фигура оставалась неподвижной, но в глазницах теперь зияли две кровавые пустоты, из которых сочилась бурая, густая, как смола, жидкость, стекая по силуэту, смешиваясь с глазной жидкостью, капая в раковину, издавая звук, похожий на тиканье часов. Мужчина не мог дышать, лёгкие отказывались работать, грудная клетка сжалась, будто кто-то сдавил орган невидимыми тисками. Смотрел на эти тени, лежащие у ног, переставая понимать, где реальность, сознание начинает трещать по швам, расползаться, как старая ткань. Где-то в глубине сознания зазвучал тот же шёпот, но теперь тише, словно доносился из далёкого, забытого сна.

— Забери их, — произнёс голос из зеркала, звуча совсем иначе: не шипящий, не бормочущий, а почти человеческий, только слишком ровный, спокойный. — Они твои, я не жадный.

Капельница позади закапала громче, жидкость в ванне забулькала, начиная подниматься, переливаясь через край, стекая на пол и расползаясь тёмными лужами. Закрыл глаза, пытаясь успокоиться, пытаясь убедить себя, что это просто галлюцинация. Слёзы уверенно подступают к глазам, хотел закричать, но из горла вырвался лишь хриплый, сухой звук. Он попятился, но ноги наткнулись на край ванны, и потерял равновесие, упав спиной на холодную эмаль. Жидкость, заполнявшая ванну, плеснула, окатив ледяными, жирными брызгами. Запах лекарств стал совсем невыносимым, плотным, вязким, как сироп. Когда открыл глаза, ванная была абсолютно чистой: никаких разводов на стенах, капельницы, мутной жидкости. Только зеркало висело над раковиной, чистое и прозрачное, отражая собственное, бледное, испуганное лицо. Но там, где должны быть глаза, на мгновение мелькнули красные искры. Джеймс моргнул, пропали. Медленно, с трудом поднялся на ноги, колени подкашивались. Подошёл к раковине, опёрся о её край и посмотрел на себя в зеркало. Лицо бледное, но целое. Глаза голубые, человеческие, обычные.

— Когда же это кончится?.. — Собственный голос прозвучал чуждо, словно принадлежал не ему, а кому-то другому, кто наблюдал за происходящим изнутри измученного сознания. Смотрел в зеркало, в свои глаза, единственное, что осталось от прежнего человека, который всего несколько часов назад жил обычной жизнью, не зная о том, что за тонкой гранью реальности существует нечто, жаждущее его внимания. — Провёл дрожащей ладонью по лицу, стирая холодные капли воды, смешанные со слезами. Кожа под пальцами почему-то липкая, влажная, но чистая, никакой слизи. Но странный запах лекарств не уходил, лишь стал тоньше, но продолжал существовать, въелся в поры, одежду, в каждый вдох. Мужчина повернул кран, вода хлынула в раковину, прозрачная, холодная, пахнущая хлоркой, подставил руки под струю, позволяя ей течь через пальцы, смывая невидимую грязь. Хотелось смыть всё: страх, воспоминания, липкий ужас, облепивший сознание. — Это просто сон, — прошептал он, глядя на стекающую воду. — Просто ночной кошмар. Переутомление...

— Я пошёл, мам. — крикнул Модестро, выходя в коридор, он собирался идти гулять, хотя мать никогда не признавала этого друга, даже запрещала с ним ходить, поэтому парень ожидал очередного крика в свою сторону.

Коридор пахнет перегаром, старой едой в перемешку с сыростью и дешёвым порошком, которым мать пытается вывести пятна с линолеума, но безуспешно. Обои в жёлтых разводах отсырели у потолка, и подросток привычно опускает взгляд, чтобы не видеть эту мерзость. Ответа нет, он уже тянется к двери, когда из глубины квартиры доносится сдавленный кашель, сначала один, потом ещё. Отчим всегда кашляет по утрам, особенно после ночных пьянок, когда лёгкие, проеденные туберкулёзом, отказываются работать как надо.

— Только с этим наркоманом не смей водиться! — голос матери появляется внезапно, хриплый, злой, она стоит в проёме кухни с сигаретой в дрожащих пальцах, настолько привычная картина, что парень перестаёт обращать на неё внимание. — Я слышала, что он наркотики продаёт, ты хочешь сесть из-за него? Я тебя с участка вытаскивать не буду!

— Он просто друг, — тихо отвечает сын, голос звучит почти безразлично, хотя внутри всё сжимается от привычного чувства стыда. Не знает, за что ему стыдно: за неё, за себя, за то, что он врёт, называя Тома просто другом, хотя Том единственный человек, с которым он может помолчать и не чувствовать себя при этом чужим.

— Друг... — выплёвывает мать это слово как ругательство, да отворачивается, давая понять, что разговор окончен. Она больше не скажет ни слова, потому что у неё кончился запас алкоголя, нужно экономить силы для похода в магазин.

Перевёл дыхание и быстро прошмыгнул к выходу, на ходу натягивая старую куртку. Замок тихо щёлкнул. Модестро отгонял разные мысли, не хотелось портить себе вечер. Том должен ждать у старого кинотеатра, как всегда, с сигаретой в зубах, с слегка поддатой улыбкой. На минуту задерживается на лестничной площадке, вдыхая воздух, который пахнет сыростью, да старыми вещами, но хотя бы не перегаром. Там, на улице, ждёт друг, который не смотрит, как на больного или "сына алкоголички".

Воздух на улице влажный, пахнущий мокрым асфальтом и прелыми листьями. Город затихал, окутываясь серой дымкой октябрьского вечера. Парень шёл быстро, сунув руки в карманы, стараясь не оглядываться. Хотя ощущение чужого взгляда не отпускало уже третью неделю, с того самого дня, как он нашёл кассету. Она лежала сейчас в рюкзаке, перемотанная резинкой. Так не решился выбросить её, каждую ночь прокручивая в голове те образы: мелькающие кадры, заснеженное поле, чьи-то ноги, идущие по пустынной дороге, крупным планом глаза, слишком большие, чёрные, смотрящие прямо в объектив. Голос, который нашёптывал что-то на непонятном языке, отчего по спине бежали мурашки, что заставило ускорить шаг.

— Эй, сонный! — окликнул знакомый, хрипловатый голос. Том стоял у входа в парк, прислонившись плечом к фонарному столбу. Свет выхватывал округлое лицо, делая его почти бледным, а серые глаза делая ещё светлее, как у больного. В руке он держал смятую пачку сигарет.

— Привет, — подросток подошёл ближе, как всегда, чувствуя себя младше, чем на деле. Старший смотрел на него с той снисходительной усмешкой, которую уже привык не замечать.

— Выглядишь хреново, — сказал друг, затягиваясь, дым пополз вверх, растворяясь в сыром воздухе. — Опять не спал? Слушай, у меня тут есть кое-что, расслабляет. Ты только попробуй, я же говорю, это не то, что ты думаешь. Совсем лёгкое, даже не почувствуешь.

Маркос мотнул головой, пряча руки глубже в карманы потёртой куртки. Ветка над ними качнулась, капли воды упали на асфальт, оставляя тёмные пятна, похожие на следы пальцев. — Нет, Том. Я уже говорил тебе.

— Ну и правильно, — неожиданно легко согласился тот, стряхивая пепел. — Ты у нас правильный, совестливый. Думаешь, если будешь хорошим, то выберешься из этой дыры? — оглядел парк: грязные скамейки, обшарпанные фонари, мутные окна ближайшего дома, за которыми угадывалась чужая, не имеющая к ним никакого отношения жизнь. — Никто не выбирается, мелочь, и ты не выберешься, так хоть кайфанёшь напоследок.

Модестро не нашёл, что ответить, поэтому промолчал. Слова царапнули внутри, не потому, что были обидными, в них звучала та самая горькая правда, которую он сам старался не произносить вслух. Посмотрел на друга, на уставшие глаза, едва заметную дрожь в пальцах, сжимающих пачку сигарет.

— Слушай, ты ведь не думаешь, что это странно? — прошептал юноша, подняв взгляд на собеседника. — Серьёзно, тебе уже двадцать три года, неужели ты никогда не хотел хорошей жизни? Семьи там, всё такое. Чёрт, мне семнадцать, понимаешь тебе за распространение светит!

Том замер на полуслове, не успев занести сигарету ко рту. Секунду смотрел на младшего так, будто тот заговорил на незнакомом языке, а потом тихо, горько рассмеялся, тем смехом, который не имеет ничего общего с весельем. — Хорошей жизни? — переспросил, тон голоса дрогнул. — Я в двадцать три года уже дважды был на грани передоза, торговал дурью, чтобы не околеть с голоду. У меня нет образования, перспектив, нет даже чистой печени, если уж на то пошло. Какая, нахрен, семья? — Резко затянулся, на мгновение огонёк сигареты осветил усталое, обветренное лицо, с тенями под глазами, которые не скрывал даже полумрак. — Ты думаешь, я не хочу? — продолжил, но уже тише, почти шёпотом. — Каждый чёртов день я просыпаюсь, думая:Что, если бы я тогда, в школе, не забил на учёбу? Если бы не начал курить в двенадцать? — он горько усмехнулся. — Но не работает так, это не кино. Там нет счастливого финала для таких, как я.

— А если я не хочу, чтобы мой единственный друг сел? — сказал вдруг юноша, прозвучало твёрже, чем ожидалось. — Если я не хочу стоять у твоей могилы через пять лет? Ты для меня кто? Друг, причём единственный, кто не смотрит на меня как на обузу. Я не хочу тебя терять из-за этого дерьма. — замолчал, вцепившись пальцами в край своей куртки. Внутри поднималось что-то тягучее, похожее на вину. Он ведь не хотел задеть за живое, просто в нём самом ещё теплилась та глупая, подростковая надежда, что всё можно исправить, стоит только захотеть.

— Ты серьёзно? — спросил мужчина, а после долго молчал, глядя куда-то в сторону. Ветер теребил тёмные волосы, что казалось почти красивым в этом неестественном свете, обычный парень, который мог бы быть кем-то другим, если бы родился в другом месте, в другое время.

— Серьёзнее некуда. — ответил Модестро.

Том докурил сигарету и затушил её о подошву ботинка, тщательно, почти нервно. Затем посмотрел на друга без обычной своей полуулыбки. — Знаешь, — начал старший, — если бы я встретил тебя не в больнице, а где-нибудь на районе, я бы, может, и не заметил. Мелкий, тихий, из неблагополучной семьи. Таких, как ты, много, но ты упёртый: ноешь, болеешь, живёшь со своим отчимом-психопатом, а всё равно пытался выбраться. — Вздохнул, ткнув пальцем в грудь парня, не больно, почти по-дружески. — Ради тебя, мелкий, я, может быть, даже попытаюсь не сдохнуть. Хотя бы пока ты не выберешься из своей дыры, договорились?

Маркос почувствовал, как к горлу подступает комок, лишь кивнул, слегка не доверяя. — Договорились.

Друг ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было привычной колючей насмешки, скорее усталая благодарность, которую тот никогда не произнёс бы вслух. Развернулся и двинулся вперёд, сунув руки в карманы джинс, подросток пошёл следом, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, почти забытое чувство, что ты не один. Они шли по аллее, огибая лужи, в которых отражались жёлтые пятна фонарей. Где-то вдалеке лаяла собака, ветер доносил запах мокрой земли и прелых листьев. Обычный вечер в обычном городе, если бы не тягучее, липкое чувство, что кто-то наблюдает.

Младший понимал, он там, стоит за одним из деревьев, скрываясь в тени, слишком темной даже для этого времени суток, но парень не оборачивался, заставляя себя смотреть только вперёд, на спину Тома, которая маячила в нескольких шагах впереди.

Холод медленно проникал под куртку, как пальцы постепенно немеют, но ещё сильнее парень чувствовал присутствие. Оно становилось гуще, ощутимее, как будто воздух сгустился и стал тяжёлым, как перед грозой. Друзья вышли из парка через старую кованую калитку, которая скрипнула, открываясь, оказавшись на пустынной улице. Дома здесь стояли старые, с облупившейся штукатуркой, окна большинства были тёмными, в редких окошках горел свет, а где-то, за грязным стеклом, угадывались чьи-то силуэты.

— Это здесь, — сказал мужчина, кивая на подъезд с выбитой дверью. — Прости за бардак, у меня не убрано.

Вошли внутрь неприметного дома. В подъезде пахло сыростью, мочой с чем-то сладковатым, что Модестро предпочёл не идентифицировать, в целях своей же безопасности. Старая лестница скрипела под ногами, каждый звук отдавался эхом, будто в пустом колодце. Квартира маленькая, захламлённая, с пожелтевшими обоями, одним стулом в углу комнаты, на котором висела грязная футболка. На подоконнике стояли пустые бутылки, на столе пепельница, переполненная окурками. Такая привычная атмосфера для этого человека, подросток уже не раз был тут в гостях.

— Проходи, садись, — Том кивнул на продавленный диван. — Я чайник поставлю, но чая у меня нет, так что будет кипяток, зато горячий.

Юноша опустился на продавленный диван, чувствуя, как пружины впиваются в спину через тонкую ткань сиденья. Знал это место уже почти два года: каждый прожжённый сигаретой участок ковра, каждое тёмное пятно на обоях, трещину в потолке. В первые разы здесь было страшно: запах перегара, грязная посуда в раковине, иголки, которые Том не всегда прятал достаточно хорошо. Тогда парню казалось, что он попал в самое дно, в ту самую яму, про которую все говорят шёпотом. Но потом он привык не замечать торчащие из-под дивана шприцы в прозрачных упаковках, не вдыхать слишком глубоко, чтобы не чувствовать кислый запах со старым табаком, смотреть на пустые бутылки на подоконнике как на часть интерьера: вазу или книгу. Это была жизнь этого человека, и если Маркос хотел оставаться другом, он должен был принимать эту жизнь целиком, со всей грязью. Снял рюкзак и положил рядом с собой на пол, стараясь не смотреть в сторону кухонного стола, где под стопкой газет лежали несколько пустых маленьких пакетиков.

— Как там твоя мать? — спросил старший, звякая кружками. Открыл кран, вода зашумела, ударяясь о ржавый металл раковины. — Сегодня не орала?

— Странно было, — ответил Модестро, проводя пальцем по трещине на обивке дивана. — Крикнула, что я пошёл, а она ничего. Только повозмущалась немного, всё.

— Может, праздник какой? — усмехнулся Том. — Или бутылку хорошую раздобыла. Ты сам говорил, с хорошей выпивкой она добрее.

— Наверное, — подросток в ответ пожал плечами, но в голосе не было убеждённости.Он оглядел комнату, и взгляд остановился на старой видеокассете, лежащей на телевизоре. Такая же чёрная, без надписей, с потёртой этикеткой. — Том... — Сорвалось с губ. — Откуда у тебя это?

Мужчина замер у плиты, обернулся и проследил за чужим взглядом. — Я думал, это ты оставил, — сказал он неспеша. — Она появилась у меня вчера, хотел тебе сказать.

Тут в коридоре послышался звонок телефона Тома, который остался в куртке, теперь раздирал пространство своей звонкой мелодией. — Погоди, сейчас прийду. — сказал он, быстро выходя из комнаты, оставляя молодого в одиночестве.

Модестро встал, подошёл к телевизору, взяв кассету в руки: холодная, как лёд, тяжелее, чем должна быть. В тот момент, когда пальцы коснулись пластика, в комнате резко погас свет. Парень замер, сжимая кассету в руках. Темнота обрушилась внезапно, плотная и тягучая, как одеяло из ваты, слышал только собственное дыхание: прерывистое, слишком громкое в этой внезапной тишине, да гулкий стук сердца, отдающийся в висках. — Том? — позвал он, голос сорвался на дрожащий шёпот.

Никакого ответа не последовало. Только тишина, такая тягучая, неестественная, будто комната вдруг стала вакуумом, даже уличного шума не слышно. Ни лая собак, далёких машин или ветра за окном, совсем ничего. Маркос сделал шаг назад, нащупывая ногой край дивана, на мгновение зажмурился, пытаясь привыкнуть к темноте. Когда открыл глаза, то заметил, свет не вернулся, но тьма стала чуть менее плотной. Глаза привыкали, он начал различать очертания предметов: тёмный прямоугольник телевизора, гору одежды на стуле, силуэт старого торшера.

Кассета в руках пульсировала холодом. Он переложил её в левую ладонь, чувствуя, как пластик словно бы липнет к коже, и сделал шаг в сторону коридора. — Том, ты там? — снова позвал младший, но прозвучало очень глухо, будто стены поглощали звук. В коридоре, на удивление непроглядная тьма. Пахнет сыростью с пылью, как в старом подвале. Подросток вытянул руку вперёд, ощупывая пространство, наткнулся на дверной косяк, провёл пальцами по шершавому дереву, сделал ещё шаг и услышал чужой голос.

Не Тома, совершенно другой, тот самый, но теперь он звучал не из ниоткуда, доносился из другой комнаты. Голос шептал что-то быстро, неразборчиво, как молитву. В этом шёпоте подросток с ужасом различил своё имя, оно повторялось снова и снова, как заевшая пластинка. Рука, сжимающая кассету, дрогнула. Он резко развернулся, вглядываясь в темноту, откуда доносился шёпот. — Кто здесь? — Шёпот стих.

Но в следующий момент что-то коснулось его плеча: холодное, сухое, с длинными пальцами. Юноша подпрыгнул, разворачиваясь, и отшатнулся, ударившись спиной о стену. Перед ним стояла фигура, человек в чёрном. Теперь прямо здесь, в квартире Тома, в трёх шагах от подростка. Лиц бледное, почти светящимся в полумраке, а глаза, бездонные, чёрные провалы. И он улыбался, та же улыбка, что на кассете. Слишком широкая, белая, живая.

— Привет, Модестро, — сказал неизвестный, прозвучало тёпло, почти ласково. — Давно не виделись. Ты так вырос...

Маркос не мог пошевелиться. Ноги приросли к полу, слова застряли в горле, а в голове билась единственная мысль: "он знает меня, всегда знал".

— Ты... — прохрипел молодой. — Ты кто?

Фигура наклонила голову, и улыбка стала шире. Неизвестный шагнул ближе, и парень вжался спиной в стену, не в силах отвести взгляд от бездонных, чёрных глаз. Фигура наклонилась к нему, Маркос почувствовал холод, исходящий от этого существа, не физический, а какой-то другой, пронизывающий до самых костей. Хотелось закричать, но голос не слушался, оттолкнуть, но руки не двигались. Холод проникал в него, тьма вокруг сгущается, кассета, зажатая руке нагревается, становясь горячей, обжигая кожу. — Том! — вырвалось из горла. Вдруг свет включился: яркий, резкий, ударил по глазам, юноша зажмурился, поднимая руку, чтобы защититься, а когда открыл глаза, фигуры уже не было перед ним. Никого, только пустой коридор с запахом пыли.

Из коридора доносится звук шагов, а через секунду друг появился в дверях, с телефоном в руке, бледный и взволнованный. — Маркос? Ты что кричишь? — спросил он, оглядываясь. — Кошмар, ты белый как мел, чего случилось?

Модестро медленно опустил руку. По прежнему сжимая кассету, та успела стать холодной, но он чувствовал, что внутри что-то изменилось. На этикетке, где раньше ничего не было, теперь написано одно слово, выведенное чёрным маркером: Вспомни.