Глава 9: Архив 404

Ноги дрожали, когда Тэтчер прислонился спиной к стене в коридоре. Лёгкие горели от резкого, металлического запаха, который, казалось, въелся в слизистую, оседая на языке привкусом ржавчины и старой меди, что голова начинала кружиться. Он прикрыл глаза, глубоко вдыхая, стараясь не думать о том, что именно только что увидел. Воздух в подъезде был спёртым, пахло сыростью вперемешку с дешёвыми сигаретами, но даже это казалось блаженством по сравнению с тем, что творилось за дверью квартиры.

— Боже… Рут, не заходи вообще туда. — выдохнул мужчина, проведя дрожащей рукой по лицу. Пальцы в перчатке коснулись влажного лба. Пот выступил холодный, липкий. — Там просто чистого места нет.

Дэвис заставил себя открыть глаза и посмотреть на напарницу. Рут стояла в двух шагах от него, застыв, как статуя. Её лицо бледное, неестественное на фоне тёмного, грязного коридора, а глаза, широко распахнутые, тёмные, в них плескался не просто страх, а что-то животное, первобытное, когда разум отказывается принимать увиденное.

Девушка сделала шаг вперёд, но напарник резко, почти грубо, выставил руку в сторону, загораживая ей проход. — Я сказал: не заходи! — голос сорвался на хрип, прозвучал слишком громко в тишине лестничной клетки. Эхо заметалось по облупленным стенам, разбиваясь о грязные окна.

— Тэтч, что там? — голос Уивер прозвучал твёрдо, но в нём проскользнула едва заметная дрожь. Она не видела того, что видел он, но заметила его реакцию, а говорило это об многом. Знала напарника слишком долго, чтобы не понимать: этот человек не из тех, кого легко выбить из колеи. Тот видел тела, расчленённые, обгоревшие, разложившиеся, видел, что творили альтернативы в первые дни вторжения, но сейчас он стоял, согнувшись, пока тело трясло, как в лихорадке.

В квартире пахло смертью. Не той привычной, уже знакомой любому полицейскому вонью разложения, которую можно перебить ментолом или кофе. Это был другой запах: металлический, с привкусом чего-то гнилостного, что проникало в самые лёгкие, оседая липким осадком. Дэвис стоял в дверном проёме, сжимая в руке платок, которым пытался прикрыть нос, но это почти не помогало, глаза слезились, а в горле першило.

— Там... — сглотнул мужчина, горло пересохло, язык казался ватным. — Это не просто убийство. — Шагнул в сторону, пропуская девушку в дверной проём.

Рут вошла внутрь, первое, что ударило, запах, который невозможно описать словами. Смесь прогорклого жира, старой крови, влажного подвала и чего-то гнилостного, машинально задержала дыхание, сделала шаг, второй. Коридор залит чем-то тёмным, бордовым, маслянистым, что стекало по стенам, образуя причудливые, пугающие узоры. Кровь уже запеклась, оставив корки. Ботинки с глухим, влажным хлюпаньем погружались в то, что покрывало пол, не смотрела вниз, она догадывалась, что там, чувствовала это через подошву: сначала хруст, лёгкое сопротивление, затем вязкое, липкое погружение. Мозг услужливо рисовал картины того, что могло хрустеть под ногой, сержант заставила себя думать о чём угодно, только не об этом. Коридор длинный, узкий, с облезлыми обоями, которые когда-то имели цвет, но теперь превратились в бурую, пропитанную влагой бумагу. С потолка свисали длинные, тонкие нити — не паутина, а что-то иное, тёмное и скользкое, похожее на застывшие струи какой-то тягучей жидкости. Они покачивались от движения воздуха, создаваемого человека, касались волос.

Среди кровавых каракулей были ещё другие отметины: отпечатки ладоней, приложенных к стене на разной высоте. Один, на уровне пояса Уивер, другой, чуть выше плеча, третий, почти у самого потолка. Пальцы были растопырены, оставляя отчётливые следы, в центре каждой ладони зиял тёмный, глубокий отпечаток, словно тот, кто оставил эти следы, с силой вжимал руку в стену, пытаясь удержаться, ухватиться за что-то невидимое. Рут остановилась. Горло сжалось, дыхание стало поверхностным, прерывистым, не могла заставить себя сделать ещё один шаг, взгляд упал на пол. Там, прямо перед ней, в луже того самого маслянистого вещества, лежала чья-то челюсть. Нижняя часть лица, с торчащими зубами, с обрывками сухожилий и плоти, которая не успела полностью разложиться. Кожа вокруг рта была растянута, словно кто-то с нечеловеческой силой оторвал кожу. На полу, помимо фарша из человечины, были разбросаны странные предметы, не имеющие отношения к этой ситуации. Старые фотографии, пожелтевшие, впитавшие жидкость с полу, с размытыми лицами, на которых угадывались очертания людей, но черты были стёрты, будто кто-то провёл влажной тряпкой по бумаге.

Сержант хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле, когда взглянула на кухню. Неизвестная сидела на деревянном стуле с отломанной ножкой, опираясь на него так неестественно, словно её усадили туда уже после смерти. Голова запрокинута назад, рот широко раскрыт в беззвучном крике, а глаза мутные, остекленевшие, смотрящие куда-то в потолок. Кожа на лице неестественно бледная, почти голубоватая, а вены на шее вздулись и потемнели, образуя причудливые узоры, похожие на ветви старого дерева. Руки покрыты кровью до самых локтей, но кровь уже начала подсыхать, темнея, превращаясь в липкую корку. На запястьях зияли глубокие, рваные раны, края которых были неестественно ровными, словно их нанесли чем-то острым до безумия. Нож, обычный кухонный нож с деревянной рукояткой, лежал на полу, в луже крови с чёрной маслянистой жидкостью, что сочилась из-под старого линолеума.

Рут стояла на пороге кухни, вцепившись в косяк так сильно, что костяшки пальцев начали болеть.Глаза, привыкшие к ужасам, которые подбрасывала жизнь, сейчас отказывались верить в то, что видели. — Что же тут произошло? Пьяная потасовка? Тут, судя по местным, это частое явление, но чтобы так?..

Напарник стоял рядом, его дыхание тяжёлое и прерывистое. Он смотрел на тело женщины, но взгляд соскальзывал на тёмный коридор, откуда только что доносился голос, который теперь затих.

— Рут, — сказал Дэвис тихо, почти шёпотом, не отрывая взгляда от коридора. — Нам нужно уходить, сейчас же. Не задавай вопросов, просто уходим.

Она лишь смотрела на тело, в голове, словно заевшая пластинка, прокручивались одни и те же вопросы. Кто она? Почему так? Зачем? Ответа не было, только густая, липкая тишина с запахом крови, смешанным с гнилью, с чем-то металлическим, что щипало в носу, вызывая тошноту.

Шестнадцать лет, возраст, когда даже воздух кажется гуще, а каждая минута вечностью. Модестро шёл чуть позади остальных, засунув руки в карманы своей потёртой кожаной куртки, которую нашёл на распродаже в комиссионном магазине за пять долларов. Она была ему великовата, но в ней чувствовалась какая-то чужая, прожитая жизнь, что почему-то успокаивало.

Впереди курили Рик и Дэнни. Рику девятнадцать, он уже не ходил в школу, работал на автозаправке, да всегда знал, где раздобыть траву или выпивку. Дэнни на год старше Модестро, но держался с той показной бравадой, которая выдавала неуверенность. Они оба были из того же района, знали ту же грязь, разбитые дороги и обшарпанные дома.

— Давай, Маркос, не отставай! — крикнул Дэнни, обернувшись. Огонёк сигареты осветил лицо на секунду. — Или ты уже боишься? Говорят, в этой церкви священник повесился ещё в шестидесятых.

— Мне похер, — буркнул младший, хотя внутри что-то неприятно ёкнуло. Ненавидел слово "боишься". Слишком часто оно звучало в жизни, слышал от отчима, когда тот возвращался с работы в стельку пьяный, с запахом перегара, вперемешку со злобой.

Поле вокруг совершенно пустое, только сухие стебли кукурузы шуршали под ветром, создавая тот самый звук, который в фильмах ужасов всегда предшествует чему-то плохому. Над головой бескрайнее небо Висконсина, усеянное звёздами, но звёзды здесь, в округе Мандела, казались какими-то далёкими, слишком холодными, а где-то вдалеке ухала сова. Воздух пах сыростью и чем-то гнилым, то ли прелыми листьями, то ли старой, забытой жизнью.

Церковь появилась внезапно: тёмный силуэт на фоне чуть более светлого неба. Она стояла на краю лесополосы. Шпиль когда-то был увенчан крестом, но сейчас на этом месте зияла пустота, крест, скорее всего сломали, украли или сам рухнул от времени. Окна забиты досками, но кое-где дерево сгнило, оставляя тёмные провалы, похожие на слепые глаза.

— Ну что, зайдём? — Дэнни хихикнул, передавая сигарету Рику.

Рик пожал плечами, затянулся, выдохнув дым в сторону церкви. — А чего нет? Говорят, там внутри алтарь до сих пор стоит со свечами.

— Где ты свечи в заброшенной церкви видел, дебил? — усмехнулся собеседник. — Мелкий, идёшь? — спросил, протянув сигарету Маркосу, незаметно бросив взгляд на своего товарища, в голове у них давно зарождался один план, как знатно напугать товарища.

Ночь стояла тяжелая, душная, как перед грозой, хотя небо оставалось чистым, лишь редкие звезды проклёвывались сквозь плотную вуаль тьмы. Поле, по которому они шли, уже высохло до желтой, колючей стерни, каждый шаг отдавался сухим хрустом в тишине. Вдалеке, за лесополосой, едва угадывался тусклый оранжевый отсвет города, единственное напоминание о том, что мир за пределами этой глуши все ещё существует.

Модестро взял протянутую сигарету, не глядя на Дэнни. Кончики пальцев на мгновение задержались на фильтре, затянулся, прищурившись, выпуская дым в сторону церкви. Вкус был дешевый, терпкий, с привкусом горечи. В желудке привычно пусто: ужин сегодня сводился к паре тостов, которые мать так и не дожарила, уснув прямо у плиты, залитая дешевым виски. Парень думал об этом ровно столько, чтобы отогнать мысль, хорошо получалось не думать, когда не хотелось. — Идём, — ответил он, как будто не слышал их перешептывания, но краем глаза замечал, как Дэнни и Рик переглянулись. Ветер шевелил волосы, опуская черные пряди на глаза, откинул их привычным жестом. В церкви бывал пару раз в таких местах, миссис Гомес вечно твердила, что не посещать святые места, "позор для души", но Маркос не искал спасения там, где никогда не чувствовал нужды. Болезнь, о которой узнал год назад, та самая, заставившая сжать зубы, перестать лезть в драки, стать циничнее, спокойнее, чем большинство взрослых в округе. Не потому что смирился, а потому что ничего больше не боялся.

Церковь приближалась, с каждым шагом становилась больше, массивнее, давила своими немыми стенами из почерневшего дерева. Когда-то выкрашенная в белый, теперь она словно угольная, вросшая в землю, будто почва пыталась поглотить храм обратно. Дверь, тяжелая, дубовая, была приоткрыта, ровно на столько, чтобы просунуть руку. Петли скрипели так жалобно, когда Дэнни толкнул её ногой, что у подростка мурашки побежали по позвоночнику, но не подал вида. Внутри пахло сыростью, плесенью, старым воском. Глаза быстро привыкли к темноте, разглядел высокий, погоревший алтарь.

Тишина внутри плотная, как вода, осела на плечи, забиваясь в уши, делая каждый звук: шаг, дыхание, скрип половиц, неестественно громким. Маркос сделал шаг через порог, подошва кеда утонула в чем-то мягком. Он опустил глаза, пол оказался усыпан чем-то похожим на пепел, смешанный с сухими листьями, да мелкими щепками. Сзади послышался приглушенный смешок Дэнни, тяжелая дверь с протяжным, тоскливым стоном захлопнулась. Парень вздрогнул, но не обернулся, продолжая глядень на алтарь. Тот действительно сохранился лучше остального: массивный, из тёмного дерева, на котором запекшимися разводами лежали следы от старого воска, но самих свечей не было. Странная пустота на алтаре ощущалась неправильно, как отсутствие креста на шпиле снаружи.

— Слышь, мелкий, — голос Рика раздался откуда-то слева, подросток наконец обернулся. Тот стоял у стены, рассматривая что-то на почерневших досках, которыми были заколочены окна. — Ты боишься?

Модестро в ответ, пожал плечами, слова давались тяжело, будто воздух слишком густой и вязкий, чтобы пропускать звуки. — Нет, — ответил он коротко, прозвучал глухо.

Дэнни, который тем временем шурудил где-то в углу, громко чихнул, выругался, отряхивая с одежды пыль. Он нашёл старую, полуистлевшую Библию, хихикая, принялся пролистывать книгу, комментируя каждую страницу какой-то пошлой шуткой. Маркос не слушал, внимание привлекло нечто иное. Высокий, полупрозрачный силуэт, не просто высокий, а огромных размеров, почти под потолок. Глаза отказывались верить, мозг пытался найти рациональное объяснение: старая риза, висящая на стене, сломанный подсвечник, игра теней, но подсознание кричало, что это не так.

— Ребят?.. — прошептал юноша, голос дрогнул, хотел повторить громче, крикнуть, но предательски сорвался на неразличимый шёпот.

Парни переглянулись с едва скрываемыми усмешками. Не слышали напарника или делали вид, что не слышат. Самый старший, все ещё сжимая в руках истлевшую Библию, отбросил её в сторону с театральным пренебрежением, потом подошёл ближе к молодому, вставая между ним и алтарем. — Слушай, мелкий, — начал он, в словах появились слащавые, приторные нотки, от которых засосало под ложечкой. — Ты же у нас смелый парень? Не боишься?

Рик хмыкнул где-то сбоку, младший краем глаза увидел, как тот медленно, почти крадучись, движется к боковой стене, где маячила тёмная ниша исповедальни.

— Мы тут подумали, — продолжил Дэнни, кладя тяжелую руку на плечо подростка. Пальцы у него холодные, даже через куртку Маркос чувствовал этот холод. — Раз уж мы в церкви, может, исповедуешься? Очистишь душу, а? Тебе же это надо, я смотрю, ты какой-то дёрганый последнее время.

Модестро дёрнул плечом, стряхивая руку, хотел сказать им, показать на тот силуэт, который стоял за чужой спиной, но слова застревали в горле. Фигура не двигалась, просто стояла, впитывая свет, не отражая. Уже начал сомневаться, видит ли он этот силуэт на самом деле. Может это галлюцинация? Усталость? Страх, наконец, добрался до мозга?

— Я не пойду туда, — сказал твёрже. — И вам не советую.

— Ой, да брось, — Средний уже стоял у исповедальни, одной рукой придерживая массивную, резную дверь, которая скрипнула, открывая чёрный зёв кабинки. — Там просто старая будка, ничего страшного. Мы пошутим, если хочешь, закроем тебя на пару минут, как в старые времена. — Резко рассмеялся, но смех получился неестественным, слишком громким для этого пространства. Дэнни подхватил, хлопнув Маркоса по спине, и подтолкнул его вперёд. Подросток сделал шаг, споткнулся о какую-то доску, повело в сторону.

Старший снова ловко подхватил за локоть, повёл к исповедальне, насильно, но с притворной заботой. — Да ладно тебе, смешной же будет момент, — шептал почти ласково. — Мы потом откроем. Честно!

Подросток попытался вырваться, но другой оказался с противоположной стороны, двое парней были сильнее несчастного шестнадцатилетнего сопляка. Они почти втолкнули в тесную кабинку. Внутри пахло затхлостью, старой пылью, чем-то приторным, запах давно застывшего воска или ладана. Холодная деревянная скамья, молодой, падая, ударился коленом о что-то твёрдое. Дверь с глухим стуком захлопнулась, он услышал, как снаружи что-то звякнуло, судя по звуку, накинули старую задвижку, которая чудом сохранилась на двери.

— Эй! — крикнул Маркос, ударив кулаком в доски. Те даже не дрогнули. — Откройте, придурки!

Снаружи раздался приглушенный, гоповатый гогот. — Посиди, покайся, грешная душа! — донесся голос Рика. — Мы тебя через полчаса выпустим.

Ударил кулаком ещё раз, потом ещё, бесполезно. Парень слышал их шаги, удаляющиеся к выходу. Они оставили его здесь, в полной темноте. Он прижался лбом к холодной двери, пытаясь успокоить дыхание, в этот момент услышал что-то странное. С той стороны исповедальни, где обычно сидел священник, раздался тихий, едва слышный скрип. Кто-то переместил вес на старой деревянной скамье. Маркос замер, сердце пропустило удар, затем забилось с бешеной скоростью, готовое выпрыгнуть из грудной клетки, медленно повернул голову. В темноте, по другую сторону решетки, не мог ничего разглядеть, но чувствовал, что там определённо кто-то есть, слышит дыхание: ровное, спокойное, совсем не похожее на сбивчивое и паническое.

— Кто здесь? — прошептал подросток, пытаясь что-то разглядеть в темноте.

Маркос слышал, как собственное дыхание срывается на мелкие вдохи, как кровь шумит в ушах, заглушая даже звук собственного пульса. Тёмный силуэт не двигался, лишь слегка колыхался, словно сотканный из дыма.

— Я ждал тебя, — послышался голос, и в нём появилась лёгкая, почти отеческая укоризна. — Ты всё откладывал, но я всегда был рядом...

Парень вжался спиной в холодное дерево стены. Ладони вспотели, пальцы дрожали, хотелось закричать, позвать Дэнни и Рика, но горло болезненно сжалось. По ту сторону решётки послышался тихий, мелодичный смех, такой же неестественный, как голос, в нём не было издевки, но была какая-то пугающая, всезнающая снисходительность.

— Тебя напугали твои друзья, — произнёс неизвестный. — Они думают, что это игра, что они умные, а ты глупый. Они не знают, что игра уже давно идёт... Мы с тобой играем в неё с самого твоего рождения.

Рука скользнула по стене, нащупывая что-то: щепку, гвоздь, любой предмет, которым можно было бы защититься. Ладонь наткнулись на что-то острое, почувствовал, как металл впивается в ладонь, острая боль отрезвила на мгновение. — Ты не настоящий, — выдавил подросток, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Ты просто плод моего воображения!

— Бедный, бедный мальчик... Ты не знаешь ни меня, ни того, что грядёт. Ты думаешь, что вера, это ложь, что ꓭҾҐ, сказка для слабых.

Слова обволакивали сознание, как густой, липкий туман. Каждая буква, каждый звук проникали не через уши, они рождались прямо внутри черепа, вибрировали в костях, заставляя мысли путаться, расплываться. Тьма перед глазами начала пульсировать, обретая тёмно-фиолетовые оттенки на периферии зрения. Модестро почувствовал, как веки тяжелеют, как руки, сжимающие ржавый гвоздь, расслабляются, острая боль в ладони начинает казаться далёкой, неважной. — Нет... — прошептал он, но голос прозвучал вяло, безжизненно.

— Ты уже чувствуешь это, — шёпот стал глубже, переливался, словно в нём было несколько голосов сразу. — Чувствуешь, как реальность тает? Как стены становятся мягкими, а воздух тёплым, густым, как кровь?

В этот момент церковь изменилась, тени на стенах ожили, потянулись к нему длинными, тонкими пальцами. Деревянные доски пола под ногами задвигались, словно живые, почувствовал, как земля уходит из-под ног, но не падал, стоял, прикованный к месту невидимой силой, глядя в решётку, за которой уже не было ни лица, ни фигуры, только бесконечная, пульсирующая тьма, из которой доносился тихий, ритмичный звук, похожий биение сердца.

— Ты всегда думал, что вера опиум, — продолжал голос, теперь звучащий со всех сторон одновременно. — Что люди, молятся, потому что просто слабы и боятся смерти. Что ꓭҾҐ, выдумка, чтобы контролировать стадо. Ты был прав... ꓭҾҐ ложь, я единственный настоящий спаситель. Я должен развеять твои заблуждения.

Маркос попытался сжать гвоздь сильнее, вонзить его глубже в ладонь, чтобы новая волна боли вернула в реальность. Пальцы не слушались, они разжались, металлический предмет с глухим стуком упал на пол. Слышал этот звук,он показался далёким, будто происходил в другой комнате или в другом мире.

— Я единственный настоящий Спаситель, — в голосе зазвучала музыкальная гармония. — Я тот, кто пришёл, чтобы освободить вас. Освободить от боли, страха. Я дарую вам покой. Только я...

В темноте перед глазами начали всплывать образы. Он видел свою мать, лежащую на диване с пустой бутылкой в руке, с запёкшейся слюной на подбородке. Отчима, с его тяжёлым, оценивающим взглядом, от которого хотелось сжаться в комок. Модестро зажмурился, пытаясь прогнать видения, но те не уходили, лишь становились ярче, отчетливее. Видел себя в школьном коридоре, с разбитым носом и кровью на губах, стоящего над поверженным парнем, который всего лишь сказал оскорбление в его адрес, а уже не помнил, всё было однотипно.

Давящая, сжимающая боль за грудиной, немного вернула в реальность, ощущение, будто на грудь положили тяжёлый камень. Боль в груди оказалась реальной, она пришла не из видений, а из собственного тела. Сердце сжалось, пропустило удар, затем забилось с неровным, сбивчивым ритмом, словно пыталось вырваться из грудной клетки. Схватился за край деревянной скамьи, пальцы впились в старое, шершавое дерево. Воздух не поступал в лёгкие, и перед глазами заплясали тёмные пятна.

— Не сейчас... — прошептал он, чувствуя, как холодный пот заливает лицо. Сполз на колени, ударившись костями о деревянный пол. Рука всё ещё сжимала край скамьи, но силы покидали, слышал, как где-то раздавались голоса. Дэнни и Рик переговаривались у двери исповедальни.

— Он там уснул что ли? — донёсся голос Дэнни.

— Да пошёл ты, сам иди проверь, — ответил Рик, послышалась лёгкая тревога. — Мелкий? Ты там живой?

Маркос хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался только сдавленный звук, попытался вдохнуть, снова не смог. Грудная клетка сдавливалась, будто невидимый обруч стягивался вокруг рёбер. — Помоги... — выдохнул он, но было почти неслышно.

Шёпот стал тише, мягче, почти ласковым, обволакивающим сознание, проникая в те уголки души, которые он так тщательно прятал. Парень зажмурился, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Вдох. Выдох. Медленно. Ритмично. Это его учили в больнице: "Если чувствуешь, боль, старайся просто дышать. Сосредоточься на дыхании. Главное, не паникуй. Паника только ухудшает твоё состояние". Странные видения продолжались, не собираясь отступать, то и дело сменяясь. Теперь он видел в них отчима: мужчину с тяжёлым, колючим взглядом, который всегда смотрел на него так, будто оценивал, можно ли из этого парня что-то выжать, стоит ли он хоть чего-то, как входил в его комнату без стука, брал его вещи, рассматривая их, будто проверяя, не украл ли чего. Юноша помнил запах его одежды, дешёвого табака с мужским потом, помнил страх, это липкое, холодное напряжение, которое поселилось в груди с того самого дня, как отчим переступил порог дома. Видения смешались в один бесконечный поток. Модестро видел себя в школьном коридоре, с разбитым носом, кровью на губах, не помнил лица того парня, которого избил. Не помнил, что именно тот сказал, всё было однотипно: каждый день, неделя, бесконечная череда оскорблений, которые сглатывал, пока не наступал момент, когда больше не мог терпеть.

— Я могу прекратить это, — прошептал голос, становясь почти невесомым. — Всё, что тебе нужно сделать, просто принять меня... Позволь мне войти. И ты больше никогда не почувствуешь боли. Ты станешь частью меня, мы будем одним целым...

Он поднял глаза на решётку, даже будто бы увидел чьи-то глаза, что смотрели на него. Слёзы, которые не смог сдержать, наконец потекли по щекам. Стоял на коленях, тяжело дыша, чувствуя, как каждый вдох отдаётся тупой, ноющей болью в грудной клетке. Реальность возвращалась медленно, как вода, заливающая пустоту. Голоса Дэнни и Рика больше не были далёкими и искажёнными, они звучали отчётливо, грубо, по-человечески.

— Я же говорил, не надо было с этим придурком связываться, странный он какой-то. — Недовольно бурчал старший.

Скрип половиц, шаги. Дверь исповедальни снова задребезжала, на этот раз задвижка лязгнула громче.

— Мелкий, ты там как? — голос Рика стал ближе. — Отвечай, если живой, а то мы уже начинаем думать, что ты там с дуба рухнул.

Рёбра саднили, в груди всё ещё пульсировала тупая боль, но уже мог дышать, холодный пот стекает по спине, как волосы прилипли к вискам. Дверь распахнулась, свет фонарика ударил в лицо, несчастный зажмурился, прикрываясь ладонью.

— Твою мать, — выдохнул Дэнни. — Ты какого цвета? Бледный, как смерть. Ты чего там, в обморок упал, что ли?

Дэнни стоял в проёме, держа фонарик в руке, его лицо искажено озабоченностью. Позади него маячил Рик, который заглядывал через плечо, тоже пытаясь разглядеть, что случилось.

— Я... — подросток попытался встать, но ноги дрожали, опёрся рукой о стену, чувствуя, как холодное дерево касается пальцев. — Я в порядке...

— Сердце? — Рик нахмурился. — У тебя что, проблемы с сердцем?

Слова Рика ударили Маркоса как пощёчина. Он на мгновение замер, чувствуя, как кровь отливает от лица, а затем, вопреки здравому смыслу, выдавил из себя смешок. Короткий, неестественный, похожий на кашель.

— У меня всё... Просто одышка, курю много, вот и всё. — Соврал, легко и гладко, как делал это уже сотни раз. Врёт уже так долго, что забыл, как звучит правда. Врал матери, когда та спрашивала, почему он не ест, врал врачам, когда они задавали вопросы о болях в лёгких, сам себе, что может справиться, ещё одна ложь не изменит ничего.

— Куришь, значит, — протянул напарник, смотря на младшего с настороженностью. — У меня дед курил сорок лет, а потом сердце сказало: "привет, дед, пора на покой".

— Рик, завали, — вмешался Дэнни, пихнув друга локтем в бок. — Ты его сейчас вообще запугаешь. Ты иди, давай, может, до дома провести, то ты бледный как привидение.

Юноша уже открыл рот, чтобы снова сказать "нет", но боль в груди напомнила о себе коротким, острым уколом, прикусил губу, сглатывая этот звук, который почти вырвался наружу. В глазах потемнело, но он удержался на ногах, вцепившись в дверной косяк. — Не надо, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я сам.

Дэнни пожал плечами, но во взгляде мелькнула тень сомнения, явно хотел сказать что-то ещё, но Модестро уже шагнул в ночь, оставляя их позади. Идти по полю было трудно: земля, влажная от недавнего дождя, хлюпала под ногами, каждый шаг отдавался тупой вибрацией в грудной клетке, сосредоточился на дыхании, вдох, шаг, выдох, ещё шаг. Считал про себя, чтобы не думать о том, что произошло в церкви.

Тэтчер сидел за своим столом в участке, окружённый стопками бумаг, которые пахли пылью, типографской краской и чем-то ещё, отдалённо напоминающим запах старого архива. На столе перед ним лежали изъятые документы из квартиры на Грейс-стрит — той самой квартиры, где они нашли тело женщины. Потёр глаза, чувствуя, как усталость тяжелым грузом давит на плечи. Прошло уже три дня с того момента, как они нашли тело Ханны Маркос и её сожителя Форда Картера. Три дня растворились в воздухе, оставив после себя лишь вопросы, которые множились с каждым часом, как они пытались собрать пазл, но кусочки никак не хотели складываться в цельную картину.

— Ханна Маркос, она же Кларк по старым документам, возраст: тридцать восемь. — прочитал Дэвис вслух, водя пальцем по строчкам. — Форд Картер. Штампа в паспорте нет, не расписаны. У женщины был сын, Модестро Маркос... — сделал паузу, нахмурившись. — У мужчины ни работы, ни детей, есть судимость. — Перевернул страницу изучая фотокопии. — Мелкое хулиганство, но... — прищурился, рассматривая штамп на копии паспорта. — Здесь нет штампа о браке, они не были расписаны., переходя к свидетельству о рождении и медицинским документам. — Сыну девятнадцать лет по документам... — Перечитал строчку ещё раз, не веря своим глазам. — А в медицинских документах и заключении о смерти ему семнадцать. — Снова посмотрел на документы. Свидетельство о рождении Маркоса было выдано в 1989 году, в нём значилось, что мальчик родился 12 сентября 1989 года. Та же дата, что и на видео, которое они нашли на камере Джеймса. Тело было кремировано, свидетельство о смерти выдано, дело закрыто.

— Не может быть, бред... — прошептал лейтенант, проведя рукой по лицу, чувствуя, как щетина колется о пальцы.

Но документация была настоящей, он проверил каждую печать, каждую подпись. Всё было подлинным. Судя по записям, Модестро Маркос действительно умер от острой сердечной недостаточности, в состоянии комы, после того, как был госпитализирован с диагнозом "туберкулёз в запущенной форме".

— Она была зарегистрирована по этому адресу. А он нет? — спросила Рут, подходя ближе, заглядывая в документы через плечо мужчины.

— Согласно бумагам, да. Ханна с сыном, а Форд, прописан в другом месте. Или вообще нигде не прописан. — Он перевернул ещё одну страницу, на которой была приклеена старая, пожелтевшая фотография. На ней была изображена женщина, похожая на ту, что сидела на кухонном стуле, но моложе, лет на десять, с улыбкой. Рядом с ней стоял подросток, худой, с острыми чертами лица, с длинными, тёмными волосами, падающими на глаза. Надпись внизу фотографии, мелким, дрожащим почерком, который едва можно было прочитать, гласила: "Мой единственный. Мой ангел, который смотрит из темноты".

Рут перебирала пожелтевшие конверты, вытаскивая из них тонкие листы бумаги, исписанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Письма, судя по датам, им было больше двадцати лет. Она читала их по диагонали, но одно из них привлекло её внимание, оно начиналось со слов: "Моя дорогая Ханна, я не могу больше оставаться здесь. Ты должна понять, этот город умирает, и он забирает нас с собой. Мне снится один и тот же сон каждую ночь. Я вижу его, он стоит в темноте и улыбается мне, но в его глазах пустота. Я просыпаюсь в холодном поту, мне кажется, что кто-то стоит за дверью и слушает моё дыхание. Я не знаю, что это, моя паранойя или что-то реальное, но я боюсь. Я боюсь за тебя, за нас, за нашего мальчика. Пожалуйста, мы должны уехать, как можно скорее."

Тэтчер отложил письмо и снова вернулся к фотографиям, разложенным на столе. Старые, с потертыми краями, они рассказывали историю, которая начиналась как обычная семейная сага: Ханна, молодая, рядом с мужчиной, который был старше на шесть лет, с короткими чёрными волосами и серьёзным лицом. Кустодио Маркос. На одной из фотографий он держал на руках младенца, его лицо было мягче, почти счастливым. Рядом с этим изображением, в углу, была приклеена крошечная записка с датой: 12.09.1989. Лейтенант взял фотографию и долго вглядывался в лицо мужчины, что-то в нём казалось смутно знакомым, хотя он был уверен, что никогда не встречал этого человека. Может быть, черты лица, острые скулы, тёмные глаза, которые смотрели прямо в объектив.