Глава 3: Глава 3. Жизнь с маленькой бунтаркой.

Годрикова Впадина, дом Поттеров.

Май 1978 — весна 1979.



---



Первая ночь дома



Мэри орет.



Не плачет — орёт. Так громко, что у Сириуса, кажется, закладывает уши, а Джеймс уже полчаса стучит в стену из соседней спальни.



— СДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ! — вопит он.



— ЗАТКНИСЬ, ПОТТЕР! — орёт Сириус в ответ.



Марлен сидит на кровати, растрёпанная, с мокрыми от слёз глазами, и держит Мэри на руках. Малышка красная, злая и явно не собирается успокаиваться.



— Я не знаю, что ей нужно, — говорит Марлен голосом, который вот-вот сорвётся. — Я её покормила, я её перепеленала, она сухая, почему она плачет?



Сириус подходит, смотрит на дочь. Та сжимает кулачки и заходится новым воплем.



— Может, ей холодно?



— Ей не холодно!



— Жарко?



— СИРИУС.



— Ладно, ладно. — Он садится рядом. — Дай сюда.



— Ты уронишь.



— Я не уроню, я её отец, дай.



Марлен отдаёт Мэри. Сириус берёт дочь обеими руками, прижимает к груди — неуклюже, неумело, так, что голова малышки болтается — и начинает ходить по комнате.



— Эй, — говорит он. — Эй, мелкая. Ты чего? Мы тут стараемся, а ты орёшь. Нехорошо.



Мэри орёт громче.



— Ну спасибо, — вздыхает Сириус. — Ты вся в маму. Тоже меня не слушаешься.



Марлен шмыгает носом.



— Это ты во всём виноват.



— Я знаю.



Он продолжает ходить, качая Мэри — слишком быстро, слишком резко, но она вдруг начинает затихать. Всхлипывает раз, другой, третий — и замолкает.



— Что я сделал? — шепчет Сириус в ужасе.



— Не знаю. Не останавливайся.



Он продолжает ходить. Мэри закрывает глаза.



— Я бог, — заявляет Сириус. — Я бог успокаивания младенцев.



— Ты идиот, который случайно попал в ритм.



— Случайно не считается. Я гений.



Он ещё десять минут ходит по комнате, а потом осторожно, будто несёт бомбу, кладёт Мэри в кроватку. Она дёргается, но не просыпается.



Сириус выдыхает.



— Жива.



Марлен падает на подушку и закрывает глаза.



— Если она проснётся через час — ты встаёшь.



— ЛОГИЧНО, — шипит он. — А ТЫ ЧТО?



— Я её родила.



Сириус открывает рот, закрывает, потом ложится рядом и обнимает её.



— Справедливо.



Три недели



Мэри смотрит на Сириуса.



Не просто смотрит — в упор, своими серо-голубыми глазищами, которые уже сейчас точь-в-точь его. Такие же наглые. Такие же требовательные.



— Она на меня смотрит, — говорит Сириус.



— Она слепая почти, — отвечает Марлен из-за книжки. — Она видит только размытые пятна.



— Она видит меня. Я не размытое пятно. Я её отец.



Мэри икает и отворачивается.



— Вот видишь, — хмыкает Марлен.



— Она икает, потому что ты её так назвала. «Мэри». Сплошные обиды.



— Хочешь переименовать?



— Давай. Назовём… Барбара.



— Ты издеваешься?



— Крушила?



— Сириус.



— Блэк Вторая. Мэри Блэк Вторая.



— Она МакКиннон-Блэк, если ты забыл.



— Это слишком длинно. Она будет подписывать открытки до старости.



Мэри снова поворачивает голову к нему — и, кажется, жмурится. Или улыбается. Или пукает. С младенцами никогда не поймёшь.



— Она улыбнулась, — замирает Сириус. — Она мне улыбнулась!



— Это газы.



— Ты вечно всё портишь! Это была улыбка! Самая первая в жизни! Моей дочери! Мне!



Он наклоняется к лицу Мэри и шепчет:



— Улыбнись ещё раз, и я куплю тебе метлу, когда тебе исполнится годик. И мама не узнает.



— Я всё слышу, — говорит Марлен.



— Это был не я.



Мэри открывает рот и снова орёт.



— Вот это уже твоё, — Марлен кидает ему пелёнку. — Я её покормила. Теперь меняй.



— Я меняю.



Он меняет. Полчаса. Потому что в первый раз перепутал перед и зад, во второй — прищепил пелёнку к пальцу себе, а не к ней, и орал громче Мэри, пока Марлен не пришла на помощь.



— Ты бесполезен, — констатирует она.



— Я учусь.



— Ты уже три недели учишься.



— Дайте человеку время!



Полтора месяца. Ванночка.



— Вода тёплая? — Марлен стоит над ванночкой, сложив руки на груди.



— Тёплая, — Сириус сидит на корточках и тычет пальцем в воду. — Пальцу норм.



— Не пальцу, а ей. Младенцу.



— Она младенец, у неё кожа грубее? Нет? Я не знаю, я не медик.



— Позови Лили.



— Лили спит. Римус на задании. Джеймс — бесполезен. Мы сами, МакКиннон.



Марлен вздыхает и начинает раздевать Мэри. Та дрыгает ногами и уже недовольна — похоже, чует, что будет вода.



— Держи, — Марлен протягивает Сириусу голую дочь.



Сириус берёт её так, будто это бомба. Осторожно опускает в ванночку.



Мэри сначала замирает — вся, даже пальчики на ногах. А потом начинает отчаянно дрыгаться.



— Она тонет! — паникует Сириус.



— Она не тонет, там пять сантиметров воды, идиот.



— ОНА ПРОСТИРАЕТ РУКИ К НЕБУ!



— Она хочет играть. Полей на неё.



Сириус набирает в ладони воды и выливает на живот Мэри. Та замолкает. Смотрит на него. Потом — бултыхает рукой так, что вода летит ему прямо в лицо.



— Она меня обрызгала, — Сириус вытирает лицо и смотрит на Марлен. — Она меня обрызгала. Это война.



Он брызгает в ответ — совсем чуть-чуть, но Мэри открывает рот в беззвучном удивлении, а потом улыбается.



Настоящей осознанной улыбкой. Без газов.



Сириус замирает.



— Марли.



— Я вижу.



— Она улыбнулась. Мне. Я её обрызгал, и она улыбнулась.



— Ты её обрызгал, и она поняла, что вы оба одинаковые идиоты, — Марлен улыбается, и у самой глаза мокрые. — Вытаскивай её, вода остывает.



— Нет. Пусть ещё полчаса.



— Сириус, ей холодно.



— Ей весело!



Марлен вытаскивает Мэри сама, заворачивает в полотенце, и малышка сразу начинает орать — потому что ванночка закончилась, а это предательство.



— Твоя дочь, — говорит Марлен, протягивая вопящий свёрток Сириусу.



— Наша, — поправляет он, берёт Мэри на руки и начинает дуть ей на пузико. Та замолкает и хватает его за палец.



— Я покорён, — заявляет Сириус. — Она теперь главная в доме.



— Она и была главной.



— Нет, теперь официально.



Три месяца



Мэри начинает понимать, что у неё есть руки.



Она лежит на одеяле на полу гостиной, таращится в погремушку (подарок Лили — розовая, блестящая, ужасно раздражающая) и пытается до неё дотянуться.



— Давай, — шепчет Сириус, сидя рядом. — Хватай. Ты Блэк. Ты должна уметь хватать вещи с первого раза.



— Ты своё детство на неё проецируешь, — замечает Марлен, читая «Пророк».



— Я учу её быть сильной.



Мэри дотягивается до погремушки, сбивает её ладонью, игрушка откатывается. Она смотрит на Сириуса с таким выражением, будто это он во всём виноват.



— О, это твой взгляд, — говорит Марлен, не поднимая головы от газеты. — Точно твой.



— Я ничего не делал!



— Ты просто стоишь.



— Мэри, забери погремушку и докажи маме, что мы нормальные, — Сириус пододвигает игрушку обратно.



Мэри снова дотягивается. На этот раз хватает. Погремушка гремит. Она замирает, смотрит на неё, потом — на Сириуса, потом — обратно на погремушку.



— Она гениальна, — выдыхает Сириус. — Она поняла причинно-следственную связь.



— Она просто грохнула игрушкой, Сириус.



— Не просто! Она осознанно!



Мэри засовывает погремушку в рот.



— Гениально, — кивает Марлен. — Стратегия мирового уровня.



Сириус обиженно смотрит на неё.



— Ты вечно умаляешь наши с ней достижения.



— Ваши? Ты что, тоже погремушку в рот засунул?



— Не отвлекайся от сути.



Пять месяцев. Зубы.



Это был кошмар.



Мэри плакала три дня. Не так, как раньше — нет, теперь это был вой. Протяжный, жалобный, как у раненого гиппогрифа.



— У неё зубы, — сказала целительница. — Режутся. Дайте ей охлаждённое кольцо и запаситесь терпением.



Сириус и Марлен запаслись.



К концу второго дня терпение кончилось у всех.



— ДАЙ МНЕ ЕЁ, — орал Сириус в три часа ночи. — ТЫ УЖЕ ПЯТЬ ЧАСОВ НЕ СПИШЬ!



— Я НЕ ОТДАМ, ОНА ТОЛЬКО ЧТО ЗАСНУЛА!



— ОНА НЕ ЗАСНУЛА, ОНА ДЫШИТ!



— ВСЕ МЛАДЕНЦЫ ДЫШАТ, ИДИОТ!



Мэри, услышав родительские крики, решает, что самое время проснуться и добавить свой голос в этот дуэт.



— ВИДИШЬ?! — Марлен всхлипывает. — ТЫ ЕЁ РАЗБУДИЛ!



— ЭТО ТЫ ЕЁ РАЗБУДИЛА СВОИМ КРИКОМ!



Лили заходит в спальню, забирает Мэри из рук Марлен, суёт ей охлаждённое кольцо и через пять минут укладывает обратно.



— Лили, — шепчет Сириус, — ты волшебница.



— Я знаю, — так же шепчет Лили. — А теперь оба спать.



Марлен и Сириус лежат в темноте. Молчат. Потом Сириус говорит:



— Прости, что накричал.



— Я тоже. — Марлен замолкает. — У неё будут твои зубы?



— У меня красивые зубы.



— У тебя кривые зубы, Блэк. Ты никогда не носил пластину, потому что был упрямым ослом.



— Зато теперь у меня уникальная улыбка.



— Мэри будет тебя ненавидеть.



— Она уже меня ненавидит. Прошлой ночью укусила меня за палец.



— А ты заслужил.



Сириус тихо смеётся, обнимает её, и они засыпают в обнимку — потому что через час Мэри снова проснётся, и это будет новый круг ада.



Семь месяцев. Ползанье.



Это случилось в четверг, в 4:47 вечера.



Марлен была на кухне, грела бутылочку. Сириус сидел на полу в гостиной, показывал Мэри карточку с собакой и рассказывал:



— ...И это моя вторая форма. Я могу превращаться в большого чёрного пса. Ты меня не бойся, я хороший. Ну, иногда.



Мэри сидела на одеяле, упёршись ручками в пол, и раскачивалась вперёд-назад.



— Ты похожа на пингвина, — сообщил Сириус. — Смешного пингвина с кудряшками.



У Мэри к тому моменту уже отросли чёрные вьющиеся волосики — негусто, пушком, но уже заметно. Марлен каждое утро причёсывала их маленькой расчёской и вздыхала:



— Вся в тебя. И характером, и волосами. Хоть нос мой.



— И глаза мои, — гордо добавлял Сириус.



Так вот. В 4:47 Мэри перестала раскачиваться. Поджала под себя ноги. И — поползла.



Сириус оцепенел.



Сначала один шажок рукой. Потом второй. Потом колено подтянула. Потом снова рука.



— МАРЛЕН! — заорал он так, что задребезжали стёкла. — ОНА ПОЛЗЁТ! БЕГИ СЮДА!



Марлен прибежала с бутылочкой в руке, чуть не поскользнувшись на ковре.



Мэри тем временем проползла ещё полметра — прямо к тапку Джеймса, который валялся на полу. Схватила его. Засунула в рот.



— ОНА ПОЛЗЁТ И ЕСТ ТАПКИ, — голос у Сириуса поднялся на октаву. — ЭТО ПРОГРЕСС!



— Сириус, тише, ты её испугаешь.



— Я НЕ МОГУ ТИШЕ, МАРЛЕН, НАША ДОЧЬ ПОЛЗАЕТ!



Мэри, услышав его крик, поворачивает голову, смотрит на него своими серо-голубыми глазами — такими серьёзными, будто она уже всё понимает про эту семейку — и выплёвывает тапок.



— Она меня слышит! — Сириус падает на колени и протягивает к ней руки. — Мэри, ползи ко мне! Ползи к папе!



Мэри смотрит на него. На бутылочку в руках Марлен. На Сириуса. На бутылочку.



Она разворачивается и ползёт к Марлен.



— ПРЕДАТЕЛЬСТВО, — орёт Сириус. — Я ТЕБЯ НОСИЛ ПО НОЧАМ, А ТЫ К МАМЕ!



— Я кормлю, — философски замечает Марлен, подхватывая Мэри. — У неё приоритеты.



— У неё нет сердца.



— Твоё сердце, — Марлен протягивает бутылочку Мэри, та хватает её обеими руками, — сейчас сосёт молоко и плевать хотело на твои драмы.



Сириус садится на пол, скрестив ноги, и смотрит на них — на свою блондинку-девушку с растрёпанным хвостом, на свою чёрненькую дочку, которая пьёт молоко так жадно, будто её не кормили неделю.



— Вы красивые, — говорит он.



— Что? — Марлен не расслышала.



— Ничего. Я сказал, вы бесите меня.



— А, ну это привычное.



Мэри отрывается от бутылочки, икает, и её маленькая ручка с пятью крошечными пальчиками тянется к Сириусу.



Он берёт её за палец.



— Ладно, — бормочет он. — Прощаю. Только потому, что ты маленькая и милая.



Мэри сжимает его палец и улыбается — та самая улыбка, беззубая, слюнявая, совершенно дурацкая.



И самая лучшая на свете.



— Твоя улыбка, — вздыхает Марлен. — Твоя фирменная ухмылка. У неё будет столько же проблем с учителями, сколько у тебя.



— О, я на это надеюсь, — Сириус подмигивает дочери. — Я буду приходить в школу и говорить: «Это всё от меня, профессор. Гордитесь».



— Тебя выгонят.



— Я вернусь через чёрный ход.



Марлен качает головой, но улыбается. Потому что с этими двумя — лохматым и маленьким — невозможно не улыбаться.



Даже когда они заодно. Особенно когда заодно.