Глава 20: Глава 20. Узники

Глава 20. Узники

272

0

Aот alex_plum
Поделиться

Оливар очнулся от резкого толчка.

 

Веревка, стягивавшая лодыжки, врезалась в онемевшее тело. Его бесцеремонно сдернули с крупа лошади и швырнули оземь. Он ударился плечом о мерзлые булыжники двора, сдавленно выдохнув воздух из сбитых легких.

 

Вокруг высились угрюмые, сложенные из грубого серого камня стены северного замка. Башни вязли верхушками в низких свинцовых тучах. Ни флагов, ни гербов в сером полумраке Оливар разглядеть не успел — чьи-то тяжелые руки в кольчужных рукавицах подхватили его под мышки и заволокли в низкую арочную дверь.

 

Его протащили по темным, сырым коридорам, вниз по скользким каменным ступеням, где воздух становился всё холоднее.

 

Лязгнул засов. Один из конвоиров срезал веревки, связывавшие руки, Оливара грубо втолкнули в полумрак камеры, и он рухнул на охапку прелой соломы. Тяжелая дверь тут же захлопнулась.

 

В камере царил ледяной полумрак. С замшелых каменных сводов мерно капала вода, отбивая бесконечный, сводящий с ума ритм. На стенах белел иней. Запястья под грязными полосами льна нестерпимо пульсировали от холода и недавних усилий, но пальцы уже снова теряли чувствительность.

 

Через некоторое время дверь снова заскрипела.

 

В камеру вошли двое стражников с факелами, а следом — коренастый сотник в протертом кожаном доспехе с железными бляхами. Его широкое, обветренное лицо пересекал старый шрам от медвежьего когтя, а в маленьких серых глазах застыла глухая, тяжелая подозрительность.

 

Сотник остановился посреди камеры, уперев кулаки в пояс, и сплюнул под ноги:

 

— Встать.

 

Оливар с трудом поднялся, привалившись плечом к мокрой стене. Ноги дрожали, голова кружилась от голода и слабости.

 

— Кто такой? Откуда? — коротко бросил сотник.

 

— Солдат Болтонов, — сипло выдавил Оливар заранее заготовленную ложь. Голос не слушался, пересохшее горло саднило. — Разведчик.

 

— Разведчик? — сотник прищурился, окинув взглядом его жалкие лохмотья и забинтованные руки. — Почему тогда один по тракту шастал? И почему шел с юга?

 

— Схватили люди Станниса, — Оливар старался держать взгляд в пол, чтобы не выдать страха. — Держали на привязи у загона для скота. Потом... лагерь распался. Паника началась, все разбежались. Я сумел перетереть веревки и ушел в лес.

 

Сотник долго молчал. В тишине слышался лишь треск смоляного факела и глухое падение капель с потолка.

 

— Слишком гладко поешь, оборванец, — наконец процедил северянин. — Люди Станниса побросали коней, но оставили живым болтоновского соглядатая? А ты, хромой да ободранный, прошел через сотни лиг с обломком ножа в кармане?

 

Оливар промолчал, лишь сильнее втянул голову в плечи.

 

Сотник смерил его презрительным взглядом:

 

— Болтоны — предатели и мясники. Южанин Станнис — самозваный дурак, потерявший собственную армию в снегах. А ты — лишний рот в нашем подвале.

 

Он развернулся к выходу и бросил караульным:

 

— Закройте его. Пусть посидит в холоде. Может, поумнеет и вспомнит правду.

 

Железная дверь с грохотом закрылась, и тьма снова сомкнулась вокруг Оливара. Снова тупик.

____________________________________________________________

 

В малом зале на вершине Великой пирамиды стояла душная тишина.

 

Через открытую террасу доносился глухой, тревожный гул ночного Миэрина. На полированном мраморном столе лежала карта залива Работорговцев, но на нее никто не смотрел.

 

Дейнерис сидела во главе стола. Лицо королевы казалось застывшей маской, а под глазами залегли тени от бессонных ночей.

 

— Еще четверо Безупречных зарезаны за минувшие сутки, — глухо нарушил молчание сир Барристан, держа руку на рукояти меча. — И двое вольноотпущенников в квартале ремесленников. Убийцы растворились в темноте. Репрессии не останавливают их. Город гниет изнутри, ваша светлость.

 

Даарио Нахарис, сидевший на краю стола и небрежно крутивший в пальцах стилет, хищно оскалился:

 

— Потому что вы действуете в белых перчатках, моя королева. Позвольте моим Воронам-Буревестникам войти в пирамиды знати. Снимать по три головы из каждого благородного дома за каждого мертвого солдата. Страх — единственный язык, который они понимают.

 

— Мы уже вешали господ на стенах, — негромко отозвалась Миссандея, не поднимая глаз. — Это не принесло мира. Лишь новую кровь.

 

— Серый Червь находит только трупы, — коротко отчеканил командир Безупречных. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Враг прячется за масками.

 

Дейнерис поморщилась от головной боли. Она устала от бесконечных смертей, но мысль об отступлении вызывала в ней ярость:

 

— Если мы отступим — они решат, что дракон испугался.

 

С другого конца стола, где на высокой скамье примостился Тирион Ланнистер, раздался сухой стук кубка о мрамор. Карлик сделал глоток и медленно вытер губы:

 

— Они не думают, что вы испугались, ваша светлость. Они думают, что вы загнаны в угол. А загнанный в угол зверь мечется и делает ошибки.

 

— У тебя есть другое предложение, карлик? — с усмешкой бросил Даарио. — Или предложишь сдаться?

 

Тирион даже не посмотрел на наемника, обращаясь только к королеве:

 

— Предлагаю перестать воевать с тенью и ударить туда, откуда эта тень берет силу. В кошелёк.

 

Дейнерис нахмурилась:

 

— Поясни.

 

— Сыны Гарпии не возникают из песка сами по себе, — спокойно заговорил Тирион. — Их кормят, вооружают и укрывают живые люди. Торговцы, младшие сыновья господ, мастера гильдий. Те, кто боится потерять всё свое золото и положение при новой власти. Объявите указ. Те, кто сложит оружие, прекратит поддерживать бунтовщиков и присягнет короне — получат налоговые льготы, места в городском совете и гарантии неприкосновенности. Никаких казней. Никаких преследований за прошлые дела.

 

— Это покажет меня слабой, — резко возразила Дейнерис. — Они подумают, что я торгуюсь с убийцами моих людей.

 

— Это покажет вас умной, — парировал карлик, глядя ей прямо в глаза. — Сила у вас уже есть. У вас есть армия и три дракона. Все знают, что вы можете сжечь Миэрин дотла за один полдень. Но город, обращенный в пепел, не приносит налогов и не строит корабли для похода на Вестерос. Расколите их. Дайте тем, кто колеблется, возможность жить богато и спокойно при вашем правлении. И тогда они сами перережут глотки фанатикам в масках, чтобы не потерять свои привилегии.

 

В зале повисла тяжелая тишина.

 

Даарио презрительно фыркнул, но промолчал. Сир Барристан медленно кивнул, признавая трезвый расчет в словах карлика. Серый Червь ждал приказа.

 

Дейнерис поднялась из-за стола, подошла к парапету террасы и посмотрела на лежащий внизу город.

 

— Хорошо. Решение принято. Серый Червь, — произнесла она, не оборачиваясь. — Обеспечь распространение условий по всем кварталам до заката. Сир Барристан — удвоить охрану торговых рядов. Мы дадим им выбор.

 

Она повернулась к Тириону. В ее взгляде мелькнуло холодное уважение:

 

— Посмотрим, насколько хорошо твой ум понимает людей за морем, Ланнистер.

_____________________________________________________________

 

Время в подземелье потеряло всякий смысл.

 

Здесь не было рассветов и закатов — лишь непроглядный, вязкий полумрак, рассекаемый редкими вспышками факела, когда лязгал глазок в двери и на солому опускалась глиняная плошка с мутной, тепловатой жижей и черствой горбушкой. По этим плошкам Оливар и вел счет. Три. Пять. Восемь.

 

Холод въелся под кожу, поселился в костях тяжелой, ноющей ломотой. Пальцы на руках плохо разгибались, а перевязанные запястья под грязной тканью зудели и горели, напоминая о содранной плоти. Чтобы не сойти с ума от тишины и капели, Оливар заставлял себя двигаться: разминал суставы, растирал онемевшие колени, считал капли, падающие со свода, и шагами мерял пространство от стены до стены — четыре шага в длину, три в ширину.

 

Снаружи, за тяжелой дубовой дверью, изредка раздавались голоса стражников.

 

Сначала это были пустые пьяные переругивания о кислом эле и костях, но однажды вечером до слуха Оливара долетели обрывки тревожного спора:

 

— ...из Винтерфелла весть пришла. Ворон от Болтонов.

 

Оливар замер посреди камеры, затаив дыхание, и бесшумно прижался ухом к холодному железу двери.

 

— И что там?

 

— Старый лорд Русе мертв. Горло перерезали прямо в покоях.

 

— Неужто Станнис все-таки прорвался?

 

— Какой там Станнис, южанин сбежал. Говорят, бастард уже снял кожу с какого-то конюха и вывесил на башне — мол, тот убийца. Рамси с бешенства запер и перевернул весь Винтерфелл. Допрашивал каждого, многих из челяди тогда погубили.

 

Голоса затихли, шаги стражников удалились по коридору.

 

Оливар медленно сполз по деревянным доскам двери на солому. Сердце колотилось в ребра так, будто хотело пробить грудину.

 

Робб.

 

Это был он. Оливар знал это наверняка. Никакой простой конюх не сумел бы подобраться к Русе Болтону и перерезать ему глотку в охраняемом замке.

 

Но что произошло потом?

 

Мысли метались в лихорадочном бреду. Действительно ли Рамси настиг Робба и замучил в пыточной башне? Неужели это конец? Мы проиграли?

 

В памяти всплывало мертвое лицо Генри под навесом лагеря, запах гари, крики погибающих людей на Близнецах и глаза Робба — серые, упрямые, скрытые под капюшоном конюха.

 

«Если он жив... если он выбрался...»

 

Оливар сжал разбитые кулаки, чувствуя тупую боль в заживающих ранах. Он был истощен, заперт в каменном гробу без оружия и надежды на спасение. Но пока оставался хоть малейший шанс, что король жив, сдаваться было нельзя.

 

Он лег на солому, подтянул колени к груди и стал ждать.

_____________________________________________________________

 

Прошло несколько недель, и раскаленный воздух Миэрина впервые за долгое время очистился от запаха близкой гари.

 

План карлика сработал с пугающей точностью. Как только богатейшие гильдии ткачей, ювелиров и виноделов поняли, что корона предлагает им реальную долю во власти и защиту караванов взамен на мир, золотой ручей, питавший подполье, пересох. Лишенные убежищ и жалованья, наемники в бронзовых масках заметались по городу. Бывшие хозяева сами выдавали тайники с оружием дозорным Серого Червя, лишь бы успеть первыми заверить королеву в своей верности.

 

Убийства прекратились. Рынки снова наполнились гомоном, пряными запахами корицы и шафрана, скрипом тяжело нагруженных повозок.

 

Дейнерис стояла на высокой террасе пирамиды, наблюдая за оживающим городом. Ветер с залива трепал ее платье.

 

Рядом тихо подошел Тирион, скрестив руки на груди.

 

— Похоже, торговля победила войну, ваша светлость, — негромко произнес он. — Господа предпочли звонкую монету героической смерти в сточных канавах.

 

— Ты был прав, Ланнистер, — Дейнерис даже не повернула головы, ее взгляд был устремлен далеко на запад, за лазурную гладь Залива Работорговцев. — Но этот город никогда не станет моим домом. Мой дом там, за Узким морем.

 

Тирион слегка приподнял бровь:

 

— Значит, вы готовы?

 

— Пора вернуть то, что принадлежит мне по праву, — в голосе королевы зазвучала холодная, непреклонная решимость. — Мы не пойдем на Королевскую Гавань с ходу. Наша первая цель — Драконий Камень. Древняя цитадель моего рода.

 

— Разумно, — кивнул карлик. — Остров легко оборонять, он закрывает вход в залив Черноводной, единственное, что может нам помешать, это гарнизон Станниса Баратеона, но он наверняка ничтожен после его ухода на Север – это всё, что я знаю до того, как отбыть из Вестероса. Но нам понадобятся сотни кораблей, чтобы переправить войско, коней и припасы.

 

— Займись флотом, Тирион, — велела она. — Собери каждое торговое судно, каждую галеру в заливе. Заставь верфи работать день и ночь.

 

— Сделаю, — отозвался Ланнистер. — Но есть еще одна загвоздка, ваша светлость. Восемь тысяч Безупречных и две тысячи Младших сыновей — грозная сила, но для завоевания Семи Королевств этого мало. Ланнистеры, Тиреллы, северяне... они соберут вдесятеро больше.

 

Дейнерис медленно повернулась к нему. В ее глазах плясали отблески заката.

 

— Я знаю. К востоку от стен есть сила. И эта сила будет моей.

 

Она развернулась и твердым шагом направилась к лестнице, ведущей на верхнюю площадку, откуда в вечернее небо с раскатистым клекотом взмывала громадная черная тень Дрогона.

_____________________________________________________________

 

В главном чертоге Последнего Очага за массивными дубовыми столами сидели угрюмые северяне в кольчугах и грубых волчьих шкурах. Никто не улыбался. Зима уже дышала в затылок, запасы зерна в амбарах таяли, а вести с юга не сулили ничего, кроме новой крови.

 

Перед ними стоял Джон Сноу.

 

Он выглядел уставшим и потрепанным после долгих недель в седле. Его простой дорожный дублет и плащ были испачканы засохшей грязью и пылью тракта, темные волосы спутались, но во взгляде читалась прежняя северная упрямая решимость.

 

Рядом с ним молча стоял Давос Сиворт, ссутулив плечи и пряча покалеченную руку в складках плаща.

 

Старый кастелян замка, сидевший во главе помоста, с глухим стуком опустил на стол оловянный кубок:

 

— Нет, Джон Сноу.

 

В чертоге повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском дров в очаге.

 

— Ты просишь людей, — продолжил старик, хмуря седые кустистые брови. — Просишь людей на безумную войну. Станнис со своими фанатиками сгинул в снегах. Русе Болтон зарезан, а его бастард собрал вокруг себя сотни головорезов и спускает псов на каждого, кто косо посмотрит в сторону Винтерфелла. Мы не станем посылать наших сыновей на убой. Да и нет у нас людей. Все пали в войне твоего брата.

 

— Бастард Болтонов — меньшая из бед, — голос Джона звучал глухо, но уверенно. — Я видел настоящую тьму за Стеной. Если Север останется расколотым, этой зимой выживать будет некому. Нам нужен общий щит.

 

— Сказки старой Нэн, — сплюнул один из сотников у очага. — Одичалых баек мы наслушались вдоволь. А вот болтоновские гарнизоны стоят в полудне пути. Ты ушел со Стены, Сноу. Для половины Севера ты теперь клятвопреступник, а для Болтонов — добыча. У нас нет мечей для тебя. Ни одного.

 

Давос тронул Джона за локоть, негромко качнув головой: продолжать спор было бессмысленно.

 

Джон долго смотрел в лицо кастеляну.

 

— Я услышал вас, милорд, — произнес он. — Есть ли хоть что-то, что может нам помочь?

 

Кастелян усмехнулся:

 

— Несколько недель назад дозорные приволокли с тракта одного оборванца. Назвался болтоновским разведчиком, но нес околесицу про сгоревший лагерь Станниса и мертвого волка. Сидит в подвале, жрет нашу похлебку и только место занимает.

 

Старик небрежно махнул рукой:

 

— Если тебе так нужны люди для твоей войны — забирай этого бродягу себе. Хоть на одного нахлебника меньше станет. Забирай и уходи с миром.

 

Джон перевел взгляд на лестницу, ведущую в подземелья:

 

— Покажите мне его.

_____________________________________________________________

 

Шаги на каменной лестнице звучали иначе, чем обычно.

 

Не ленивая поступь тюремщика с миской холодной похлебки, а быстрый, решительный шаг двоих человек. Лязгнул тяжелый засов, железные петли взвизгнули, и в проем камеры хлынул желтый свет факела, заставив Оливара болезненно прищуриться.

 

Он инстинктивно вжался спиной в сырой камень, закрывая глаза локтем.

 

На пороге стоял замковый стражник, держа факел над головой, а рядом с ним — незнакомец в темном дорожном плаще, подбитым волчьим мехом. Человек выглядел уставшим и потрепанным долгой дорогой: одежда была покрыта сухой дорожной грязью, темные волосы спутались, а бледное лицо казалось осунувшимся от бесконечных переходов.

                                     

Незнакомец обернулся к стражнику и негромко бросил:

 

— Оставь факел в скобе и подожди наверху у лестницы.

 

Караульный равнодушно хмыкнул — кастелян и так отдал приказ избавиться от лишнего рта, — вставил рукоять факела в ржавое кольцо на стене и зашагал обратно по ступеням. Сверху глухо хлопнула внешняя дверь.

 

В камере воцарилась тишина. Незнакомец шагнул в полумрак, окинув узника внимательным, тяжелым взглядом:

 

— Кто ты?

 

Оливар привычно подобрался. За недели в холоде ложь отскакивала от зубов сама собой — единственная броня, отделявшая его от петли:

 

— Уотт, — сипло выдавил он, глядя исподлобья. — Уотт Овилл. Разведчик лорда Болтона. Схватили люди Станниса, держали в лагере... Потом там все сгорело к пеклу, началась паника, я бежал. Шел на север, пока ваши дозорные не скрутили на тракте. Больше ничего не знаю, милорд.

 

Человек в плаще не перебил его ни разу. Он просто стоял и молча смотрел — долго, пристально, словно видел насквозь каждую фальшивую ноту в хриплом голосе пленника.

 

Затем незнакомец негромко произнес:

 

— Я Джон Сноу. Сын Эддарда Старка.

 

Оливар осекся на полуслове. Его словно ледяной водой окатило.

 

— Амберы отдали тебя мне, — спокойно продолжил Джон. — Для них ты лишь обуза в подземелье. Но я вижу человека, который отчаянно пытается выжить и врет из страха. Мне ты можешь сказать правду, Уотт. Кем бы ты ни был.

 

Оливар замер, не веря собственным глазам. Он жадно вглядывался в лицо стоявшего перед ним северянина, чувствуя, как в висках начинает глухо стучать кровь.

 

— Джон Сноу?.. — хрипло, едва слышно сорвалось с его пересохших губ. — Но... на тракте говорили... грамота дозорных... Тебя зарезали собственные братья на Стене.

 

— Говорили правду, — в голосе Джона не прозвучало ни злости, ни торжества, лишь бездонная, холодная усталость. — Но я здесь. И я стою перед тобой.

 

Повисла короткая пауза, нарушаемая лишь мерным падением капель со свода.

 

Оливар медленно поднялся на дрожащих ногах, чувствуя, как внутри рушится глухая стена недоверия. Человек, переживший смерть, стоял прямо перед ним. Бастард Винтерфелла. Брат того, ради кого он гнил в этой камере.

 

Вся прежняя осторожность потеряла смысл.

 

— Меня зовут не Уотт, — тихо, но твердо произнес Оливар, выпрямляясь и глядя прямо в глаза бастарду. — Я Оливар Фрей. И я был оруженосцем твоего брата. Я служил Роббу Старку… И шел к тебе, пока меня не взяли люди Станниса.

 

Джон дрогнул. Спокойная маска на его лице треснула, в темных глазах на миг вспыхнула острая боль:

 

— Робб мертв. Его зарезали в Близнецах.

 

— Нет, — выдохнул Оливар, шагнув вперед к свету факела. — У меня есть то, что ты должен услышать. Но здесь не место для таких речей. Вытащи меня отсюда.

 

Джон молчал всего секунду, затем коротко кивнул:

 

— Идем. Ты выходишь со мной.

_____________________________________________________________

 

Небольшой лагерь стоял в заснеженной низине в полулиге к югу от замка.

 

Несколько десятков потрепанных палаток, стреноженные кони и костер, дым от которого лениво уходил в стылое северное небо. Оливар жадно грел ладони о деревянную миску с горячей бараньей похлебкой. Запястья, ободранные о дерево в лагере Станниса, были туго стянуты чистым холстом — Джон лично позаботился об Оливаре у местного мейстера перед уходом из замка.

 

По другую сторону огня сидел седой коренастый человек в простом дорожном плаще, пряча покалеченную левую руку. Рядом стоял Джон. Вопрос, мучивший его с каменной лестницы подземелья, наконец сорвался с губ:

 

— На тракте люди Станниса перехватили дозорного с грамотой. В ней говорилось, что лорд-командующий убит в Черном Замке. Заколот собственными братьями. Как ты можешь быть здесь, Джон?

 

Джон долго смотрел на тлеющие угли. Тени плясали на его неподвижном лице.

 

— В грамоте была правда, — тихо произнес он. — Братья Ночного Дозора посчитали меня предателем за то, что я пропустил одичалых через Стену. Четыре удара кинжалом в темноте. Мое сердце остановилось. Я был мертв несколько дней.

 

Оливар замер с ложкой в руке, не веря собственным ушам.

 

— Красная жрица, — негромко подал голос седой человек у костра. — Мелисандра шептала молитвы своему владыке над его телом. Я не верю в ее огненного бога, парень, но Джон открыл глаза и задышал. А закон Дозора ясен: клятва связывает дозорного лишь до самой смерти. Смерть забрала его долг.

 

— Умирать больно и холодно, — глухо добавил Джон. — А возвращаться — еще страшнее. Но на то, чтобы лежать в могиле, у меня нет времени.

 

Он шагнул ближе к костру, не сводя с Оливара темных, пристальных глаз:

 

— В темнице ты назвал себя оруженосцем Робба. И сказал, что он жив. Говори. Всё.

 

Оливар отставил миску. Он не стал утаивать ничего: рассказал про разорванное горло на Красной Свадьбе, спасение на болотах Сероводья и то, как изуродованный, лишенный голоса Робб отказался прятаться. Рассказал, как они под чужими именами нанялись в обоз и вошли в Винтерфелл, как в замке умерла родами Жиенна, оставив живого сына, и как в подземелье бросили Рикона. Рассказал про побег через сток, плен у Станниса и то, что узнал в темнице Амберов о смерти Русе Болтона.

 

По мере его рассказа лицо Джона становилось все бледнее. Когда Оливар замолчал, над поляной повисла тяжелая тишина. Лишь трещали угли под колючей снежной крупой.

 

— Ты уверен, что Робб сейчас жив? — тихо, с тяжелым нажимом спросил Джон.

 

Оливар покачал головой:

 

— Я не стану врать. Перед тем как я ушел через сток, он был жив. Русе Болтона убили — это сделал Робб, я знаю наверняка. Но что произошло дальше — я не видел. В подземелье Последнего Очага стражники говорили, что Рамси показательно казнил «убийцу отца». Был ли это Робб? Схватили ли его и замучили в пыточной башне, или на казнь выставили другого, чтобы скрыть позор побега, — я не знаю. Если Робб и вырвался через пролом внешней стены, он ушел в лютую метель. В такую бурю замерзают насмерть за пару часов. Я надеюсь он жив... но боюсь узнать правду.

 

Седой рыцарь у костра тяжело вздохнул:

 

— Даже если твой брат каким-то чудом уцелел в снегах, Джон... Амберы только что указали нам на дверь. У нас нет армии. Пара тысяч одичалых и горстка уцелевших братьев — это не сила для осады Винтерфелла. С чем мы пойдем на Болтонов?

 

Джон медленно выпрямился во весь рост. Снежная крупа соскользнула с тяжелого волчьего меха на его плечах.

 

— Дело не в мести, Давос. И не в возвращении родового замка.

 

Он повернулся к огню, глядя на юг, в непроглядную ночную тьму заснеженного леса:

 

— Я видел то, что идет из-за Стены. Армию мертвецов. Если Север не встанет как единый щит — к весне здесь некому будет спорить о лордах, гербах и землях. Будучи лордом-командующим, я отправлял воронов во все чертоги. Я умолял лордов прислать людей, кричал о приближающейся тьме. И кто меня услышал? Никто. Сейчас я для них — безродный бастард, клятвопреступник, пустивший за Стену одичалых. Пока я просто Джон Сноу, бродяга без земель — со мной даже не станут говорить. Северяне глухи к словам бродяг.

 

Джон сжал кулак, и в его голосе зазвенела тяжелая, холодная сталь:

 

— Мне нужна власть. Не для себя и не ради титула. Она нужна мне для одного — чтобы меня наконец услышали. Чтобы объединить эти земли, укрепить Стену и подготовиться к настоящей войне. А Винтерфелл — сердце Севера. Пока там сидит Рамси, держащий лордов в страхе своими псами и расправами, никто не сделает шага в сторону Стены. Без Севера Стена рухнет за неделю. Мы идем на Винтерфелл, чтобы успеть спасти живых.

 

Джон перевел взгляд на оруженосца:

 

— Если Робб жив — мы найдем его и вытащим из этой ледяной пасти. Если погиб — заберем Рикона и сына Робба. Но мы идем туда ради всего Севера и Вестероса.

 

Оливар поднялся с бревна, расправив плечи. Страх неизвестности сплавился с яростной решимостью довести клятву до конца:

 

— Я шел от Винтерфелла до самой Стены, чтобы найти помощь. Если Робб жив — я спасу его. Если Рамси добрался до него... я лично увижу, как бастард Болтонов сдохнет. Я с тобой, Джон.

 

Джон молча протянул руку в грубой перчатке. Оливар намертво перехватил его запястье.

 

— Значит, Винтерфелл, — произнес Джон.

 

— До конца.

_____________________________________________________________

 

Бескрайняя степь Дотракийского моря дышала зноем и запахом примятой полыни. Ветер гнал по высоким зеленым травам тяжелые, нескончаемые волны, уходившие за горизонт.

 

Кхаласар стоял лагерем в низине у высохшего русла реки. Десятки тысяч коней, сотни войлочных кибиток и море загорелых, пропахших дымом и конским потом всадников. В воздухе стоял непрерывный гул: звенели колокольчики, вплетенные в длинные косы воинов, глухо ржали жеребцы, звенела бронза и сыромятная кожа. Кочевники чувствовали себя полновластными хозяевами этой земли — ни один город Залива Работорговцев не смел перечить силе десятков тысяч всадников.

 

Пока небо над равниной не разорвал звук, от которого задрожала земля.

 

Это не был гром. Это был раскатистый, утробный рев древнего чудовища, перекрывший гомон лагеря в одно мгновение.

 

Кони вскинулись на дыбы, в панике срывая привязи и топча костры. Всадники похватали кривые клинки и луки, задирая головы к полуденному солнцу.

 

Огромная черная тень накрыла степь, заслонив дневной свет. С высоты, рассекая крыльями раскаленный воздух, стремительно падала смерть. Размах перепончатых смоляных крыльев был чудовищным, а из пасти вырывались клубы черного едкого дыма с искрами чистого пламени.

 

Дрогон ударил когтистыми лапами о сухую каменистую гряду на краю лагеря. Земля содрогнулась под его весом, подняв тучу пыли и сухой травы. Черный дракон вскинул рогатую голову к небу и выдохнул ревущий столб огня — пламя цвета расплавленного золота и смолы взметнулось на тридцать футов ввысь, превратив воздух в раскаленную печь.

 

С его широкой чешуйчатой спины легко, уверенно спрыгнула хрупкая фигура.

 

Дейнерис Таргариен стояла перед многотысячной ордой без страха. Серебряные волосы струились по плечам, перехваченные простым кожаным шнурком, простое платье из небеленого льна пропахло пеплом и серой, а в фиолетовых глазах плясали отблески драконьего пламени. Она сделала шаг вперед, не доставая оружия. Ей не нужна была сталь.

 

Кхалы и кровные всадники высыпали в первые ряды. Они сжимали рукояти аракхов, но ни один воин не сделал шага вперед. Их предки веками знали лишь одну правду: сила правит миром. Тот, кто оседлал величайшего зверя, был выше любого вождя.

 

Дейнерис обвела ряды притихших всадников долгим, тяжелым взглядом. Ее голос, чистый и звонкий, разнесся над замершей степью на дотракийском наречии:

 

— Вы не знаете моего лица. Но вы знаете имя Кхала Дрого!

 

Среди рядов всадников пробежал глухой шепот. Мужчины переглянулись, крепче сжав оружие.

 

— Дрого был величайшим из кхалов, чья коса не знала поражений и никогда не видела ножниц, — ее чистый, звонкий голос разносился над тысячами голов. — Я была его женой. Я была его кхалиси. Когда он погиб, мне говорили, что мое место — в шатрах Дош Кхалин среди старых вдов, оплакивающих чужую славу. Но я вошла в погребальный костер своего мужа живой! И огонь не тронул меня. Пламя вернуло мне детей!

 

Она указала рукой на ревущего за спиной Дрогона, чьи алые глаза хищно выискивали добычу среди всадников:

 

— Я — Дейнерис Бурерожденная! Мать Драконов! Кхал Дрого обещал мне железные стулья и замки Заката. Он обещал переплыть с вами Ядовитую Воду, но боги забрали его раньше, чем вы ступили на берег. Теперь его обет исполню я!

 

Дейнерис сделала шаг к застывшим кхалам, и в ее голосе зазвенел металл:

 

— Ваши кони никогда не пили воду по ту сторону мира. Короли Вестероса прячутся за каменными стенами и думают, что они в безопасности. Я сожгу их замки дотла. Я поведу вас через море на деревянных конях и подарю вам золото, шелка и земли, о которых ваши певцы боялись мечтать! Кто из вас назовет меня своим кхалом?! Кто пойдет за кровью Дрого?!

 

Повисла мертвая, звенящая пауза.

 

Вперед медленно шагнул старый воин, чьи виски поседели в сотнях набегов. Он долго смотрел в лицо серебряноволосой женщины, затем перевел взгляд на чудовищного черного дракона, из чьих ноздрей вырывались струи белого дыма.

 

Рука старика разжалась. Его тяжелый аракх с глухим стуком упал на сухую землю.

 

Ветеран опустился на колени прямо в дорожную пыль, прижав кулак к груди.

 

Следом за ним, повинуясь древнему закону степи — склоняться перед сильнейшим, — тысячи воинов один за другим начали падать на колени. Звенела опускаемая сталь, шелестела сухая трава под сапогами всадников. Волна повиновения прокатилась по лагерю от первых шатров до самого края степи.

 

Орда признала ее.

 

Дейнерис положила ладонь на горячую, пульсирующую чешую Дрогона, глядя поверх склоненных голов на запад. Величайшая армия мира покорилась ее воле.

 

Путь к Железному трону начался.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

20 из 25