Глава 6: Глава 6. Утонувший голос

Две недели. Оливар мысленно цеплялся за это число, как тонущий за болотную корягу, потому что в Сероводье время, казалось, загнивало и останавливалось, превращаясь в такую же вязкую жижу, как и всё вокруг.

Здесь не было привычного солнца. Сквозь узкое, затянутое бычьим пузырем оконце хижины пробивался лишь вечный, удушливый серо-зеленый полумрак Перешейка. Замок лорда Рида не имел каменных стен, башен или прочных мостовых — он плыл. Оливар до сих пор не мог привыкнуть к легкому, едва заметному покачиванию пола под ногами и к непрекращающемуся, сырому шелесту огромных кипарисов за стенами, чьи корни уходили в бездонные топи.

Юноша сидел на низком трехногом табурете у постели короля, выверив каждое свое движение. Спина затекла так, что казалась чужой, глаза пекло от усталости и едкого дыма очага, в котором круглосуточно варились какие-то пахучие болотные травы. Оливар похудел — куртка висела на нем мешком, лицо осунулось, а под глазами залегли темные, почти черные тени.

Всё его существование сейчас сузилось до размеров этого деревянного настила и тяжелого, неровного дыхания человека, лежавшего на нем.

Робб Старк. Молодой Волк. Король Севера.

Сейчас, в этом полумраке, от его королевского величия не осталось ничего, кроме упрямого, породистого очертания скул. Лицо короля было бледным, как речной песок, губы потрескались, а на шее, поверх чистых, свежих бинтов, проступала зловещая желтизна знахарских мазей. Каждые несколько часов Оливару приходилось помогать старому болотному знахарю: удерживать мечущегося в лихорадке Робба, пока тот менял повязки, молясь старым и новым богам, чтобы швы на разорванном горле не разошлись.

В коридоре послышался тяжелый, шаркающий шаг и стук деревянной клюки. Дверь хижины тихо скрипнула, впуская внутрь еще один сквозняк, пахнущий тиной и сырой рыбой.

На пороге стоял сир Бринден Талли. Без своего черного доспеха, в простой серой полотняной рубахе и с туго перебинтованным боком, Черная Рыба казался постаревшим на десяток лет. Его седые волосы свалялись, а в глазах застыла глухая, свинцовая злость воина, который выжил там, где должен был погибнуть.

— Всё так же? — глухо, почти шепотом спросил Бринден.

— Лихорадка отступила к утру, сир, — так же тихо ответил Оливар, не сводя глаз с груди Робба, которая медленно поднималась и опускалась. — Дышит ровнее. Но еще не приходил в себя.

Бринден присел рядом и посмотрел на племянника. Взгляд старого рыцаря был читаемым — смесь боли, вины и сурового военного расчета.

— Хоуленд Рид выслал лодки к южным границам, ближе к суше, — произнес Черная Рыба. — Озерные жители прочесывают перелески у тракта. Вытаскивают тех немногих наших, кто сумел прорваться сквозь засады у Близнецов и теперь прячется в лесах. Фреи рыщут вдоль дорог, но вглубь, к воде, сунуться боятся.

Оливар поднял на него утомленный взгляд. Его голос прозвучал совсем тихо:

— А сколько... сколько всего людей удалось собрать, сир?

— Около сотни, Оливар. Около сотни оборванных, израненных парней со всего Севера и Трезубца. Партизаны без мечей и доспехов. Болтоны и Фреи зачищают тылы, так что рассчитывать нам не на кого.

Черная Рыба помолчал, разглядывая мыски своих старых сапог, а затем его взгляд переместился на узкое оконце, за которым угадывались очертания болотных рек.

— И всё-таки наша безумная задумка не выходит у меня из головы, парень, — тихо произнес Бринден, и в его глазах блеснул знакомый Оливару огонек. — Осада Ланнистеров крепка, но то, о чем мы говорили в прошлые ночи... Согласен с тобой. Южные львы и Фреи мыслят как сухопутные крысы. Они обложили замок с суши и считают, что заперли их в ловушке.

Оливар сдержанно кивнул, его утомленное лицо на миг оживилось:

— Они смотрят на стены и башни, сир, но забывают, что Риверран стоит на воде. Если Хоуленд Рид даст нам людей, знающих скрытые протоки Перешейка, мы сможем связать их с реками Трезубца. Враг ждет от гарнизона либо глухой обороны, либо лобовой атаки.

— Но они не ждут, что река станет нашим союзником, — на губах Бриндена впервые за две недели появилась бледное, хищное подобие усмешки. — Израненная сотня северян не снимет осаду, но она поможет провернуть маневр, которого от нас никто не ждет. Мне нужно обсудить детали с лордом Ридом. Наш план обретает форму, Оливар.

Оливар сглотнул вставший в горле ком. Общая тайна на миг прогнала душившую его безнадежность. Но реальность быстро вернула его на землю.

— О... о леди Кейтилин ничего не слышно, сир? И о королеве Жиенне?

Усмешка мгновенно исчезла с лица Бриндена. Он тихо ответил.

— Ничего нового не слышно… Но когда Робб очнется, не смей поминать при нем про них! Это не твоя ноша, парень. Я сам с ним поговорю... Только не вот знаю… Как сказать мальчишке, что его матери скорее всего больше нет, жена либо мертва либо в плену, а от его королевства остались только эти болота? Лгать ему я не хочу. Он король, и он должен знать правду. И пускай знахарь болотников твердит, что от дурных вестей швы разорвутся, — к черту его мази. Чем быстрее Робб узнает всё, тем быстрее очнется от этого морока и придет в норму. Я знаю, что он выдержит правду, он сильный малый. А теперь я пойду… Если что случится, сразу зови меня!

Черная Рыба повернулся и так же тяжело вышел, прикрыв за собой дверь. Оливар остался один в звенящей тишине, нарушаемой лишь бульканьем отвара в котелке. Он снова повернулся к Роббу, протянул руку и аккуратно поправил сползшее шерстяное одеяло на груди короля.

Вдруг пальцы Робба сильно дернулись, с хрустом сминая ткань в кулак. Оливар отреагировал мгновенно — подобрался на табурете, готовый к любому исходу. Послышался тяжелый, натужный вздох: воздух с сиплым, клокочущим хрипом протиснулся сквозь поврежденную гортань.

Веки Робба дрогнули и приоткрылись.

В первую секунду взгляд короля был мутным, расфокусированным, отражающим лишь тусклый полумрак потолочных балок. Но уже в следующее мгновение зрачки резко сузились. В них вспыхнуло возвращающееся сознание — а вместе с ним и весь тот кошмар, на котором оборвалась память. Оливар понял это по тому, как бешено расширились глаза Робба. Близнецы, арбалетные болты, крик матери и Русе Болтон с кинжалом, бьющим в грудь.

Робб судорожно выгнулся, пытаясь резко вскочить, и тут же содрогнулся от страшной, ослепляющей боли. Лицо короля мгновенно побелело, челюсти сжались, а из груди вырвался глухой, удушливый стон. Разорванное горло и затягивающаяся рана на груди отозвались такой вспышкой, что его тело само собой обмякло, наливаясь тяжестью. Правая рука, дернувшаяся к бедру в поисках меча, бессильно упала на настил.

Оливар действовал без суеты. Он жестко, но аккуратно перехватил плечи Робба, фиксируя его на постели и не давая шевельнуться. Под его ладонями проступала липкая от пота кожа короля. По свежим бинтам на шее Робба тут же поползло темное пятно — швы натянулись.

— Ваша милость, лежите, — твердо, без тени паники, но быстро заговорил Оливар, удерживая его. — Не дергайтесь. Мы в Сероводье, у Хоуленда Рида. Вас вытащили. Фреев здесь нет.

Робб замер, тяжело и прерывисто дыша через нос. Каждая попытка втянуть воздух давалась ему с видимым трудом. Напряжение в мышцах не спало, но физическая боль и хватка оруженосца заставили его прекратить сопротивление. Король уставился прямо в лицо Оливара — в его глазах паника мешалась с яростным требованием ответов.

Губы Робба разомкнулись. Кадык под бинтами судорожно дернулся вверх-вниз. Он сделал над собой страшное усилие, толкая воздух через силу и жгучую боль в растерзанном горле.

— Где... — вырвалось из его груди.

Оливар невольно вздрогнул. Это не был голос Молодого Волка. Звук получился чужим, мертвым, хриплым и надтреснутым, словно железом скребли по сухому дереву. В нем не осталось прежней юношеской мягкости — только пугающий, рокочущий слом. Каждое слово давалось Роббу с видимым мучением, ломаясь на выдохе.

— Где... ма-а... — Робб зажмурился от резкой вспышки боли в шее, зубы заскрежетали, а из-под бинтов сильнее проступила кровь. Но он упрямо, сквозь силу, попытался закончить: — Моя... мать... Где ар-рмия...

— Хватит. Молчите, милорд, — Оливар чуть сильнее надавил на его плечи, заставляя подчиниться. Голос оруженосца оставался ровным, хотя от этого жуткого, неузнаваемого шепота внутри всё сжималось. — У вас было разорвано горло, швы едва затянулись. Если вы продолжите говорить, они лопнут, и вы просто зальете кровью всю хижину. Не шевелитесь и поберегите силы.

Робб открыл глаза и медленно расслабил мышцы, бессильно опустив голову на настил. Тяжелая, страшная тишина повисла в хижине. Король дышал часто, с присвистом, а в его взгляде, прикованном к Оливару, застыло осознание — и ужас от того звука, который только что издало его собственное тело. Его голос был безвозвратно сломан, изувечен, превращен в глухой рык.

Король по-прежнему требовал ответов, буря оруженосца взглядом, но Оливар молчал, крепко держа его за плечи. Он не имел права выдать страшную правду раньше времени.

— Вы получите все ответы, но не сейчас. Сейчас отдыхайте. Вы буквально вернулись с того света.

Не разжимая пальцев на плечах Робба и не сводя с него бдительного взгляда, Оливар обернулся на звук шагов за дверью и громко, торопливо позвал:

— Кто там? Пожалуйста, найдите сира Бриндена. Скорее, он только что ушел, позовите его назад! Король очнулся! И позовите знахаря!

За тонкой деревянной перегородкой хижины тут же послышался плеск воды и торопливые, шлепающие шаги болотника, пустившегося бегом по настилам. Оливар снова перевел взгляд на Робба, слегка ослабив хватку, но всё еще прочно удерживая его на месте и ожидая возвращения Черной Рыбы.

Прошло буквально пару минут. Дверь хижины распахнулась быстрее, чем в прошлый раз. Сир Бринден Талли влетел внутрь, тяжело дыша; его широкая ладонь рефлекторно лежала на рукояти меча, а в глазах металась тревога. Но едва Черная Рыба увидел открытые, яростные глаза племянника, он замер на месте.

Робб сразу перевел взгляд с Оливара на дядю. В его глазах вспыхнул легкий огонек, а кадык под окровавленными бинтами снова судорожно дернулся вверх-вниз. Король сделал глубокий, свистящий вдох, собираясь с силами, чтобы снова вытолкнуть из растерзанного горла свой хриплый, ломающийся вопрос.

Бринден сделал три быстрых шага и опустился на одно колено прямо у настила, перехватив здоровой рукой кулак Робба, сжимающий одеяло. Его изрезанное морщинами лицо было суровым и бледным, как у покойника.

— Молчи, Робб, — тихо, но с железной, непреклонной силой перебил его Черная Рыба. — Если ты порвешь швы — ты мертвец, а мы и так отдали Семь Королевств за твою жизнь. Не трать воздух. Я отвечу сам. Всё, что спросишь. Только лежи.

Робб замер, смотря суровым взглядом на дядю, в котором застыло требование. Он не шевелился, но каждая мышца его тела была натянута как струна.

Бринден тяжело сглотнул, и на мгновение его стальной взгляд дрогнул. Он не стал юлить. Старый рыцарь знал, что королей не обманывают из жалости.

— Нас разбили, Робб, — глухо, рублено произнес Черная Рыба, глядя племяннику прямо в глаза. — Фреи и Болтоны... это была ловушка. Больше половины нашей армии погибло в лагерях у реки. Те, кто выжил, рассеяны по Трезубцу или взяты в плен. Эдмар в плену, Жиенна там же. Риверран в осаде, но замок пока держится. Хоуленд Рид прячет нас в Сероводье. С нами едва наберется сотня израненных наших парней. Он спас их. Это всё, что у нас осталось.

Робб судорожно дернулся под руками Оливара, из его груди вырвался страшный, свистящий всхлип, а по повязке на шее снова поползло багровое пятно. Но он не закрыл глаза. Его взгляд всё еще требовал главного. Того, ради чего он только что едва не разорвал себе горло.

«Где мама?»

Бринден замолчал на долгую, мучительную секунду. Его губы задрожали, он отвел взгляд в сторону узкого окна, за которым шумел вечный болотный дождь, и Оливар впервые увидел, как по щеке старого воина покатилась слеза.

— Кэт... твоя мать не вышла из Близнецов, Робб, — голос Бриндена сорвался на шепот. — Ее больше нет.

«Он лжет сам себе», — вдруг с отчетливой, пугающей ясностью понял Оливар, глядя на то, как судорожно сжались челюсти старого рыцаря. Оруженосец уже слишком хорошо знал Черную Рыбу, чтобы не заметить эту мимолетную заминку. Бринден и сам еще не до конца верил в смерть племянницы, его разум отказывался принимать этот кошмар, но сейчас он намеренно отсекал любые сомнения. Он говорил это твердо и беспощадно лишь потому, что Молодому Волку нельзя было оставлять ложную надежду. Ему нужна была правда, пускай и убивающая, чтобы он не извел себя призрачными ожиданиями.

Робб словно окаменел. Он больше не пытался вырваться, не хрипел. Он просто смотрел перед собой остекленевшим, пустым взглядом, в котором в одночасье умерло всё живое. В хижине повисла мертвая, удушливая тишина, нарушаемая только каплями дождя по крыше.

Бринден тяжело поднялся. Он выглядел так, словно эта правда состарила его еще на двадцать лет. Он не мог выносить этого взгляда племянника — взгляда человека, у которого отобрали весь его мир.

— Присмотри за ним, Оливар, — не оборачиваясь, глухо бросил Черная Рыба оруженосцу. — Я... мне нужно поговорить с лордом Ридом о лодках.

Старый рыцарь быстрыми, тяжелыми шагами вышел из хижины, плотно прикрыв за собой дверь, словно сбегая от той невыносимой скорби, которую он сам только что принес.

Они остались вдвоем.

Оливар медленно убрал ладони с плеч Робба. Король лежал неподвижно, уставившись в потолок. Его грудь тяжело, прерывисто вздымалась, а дыхание вырывалось из разорванного горла с жутким, свистящим присвистом.

В этот момент дверь хижины снова скрипнула, и внутрь бесшумно, точно болотный дух, скользнул старый знахарь. На ходу вытирая руки о фартук, он бросил быстрый взгляд на окровавленные бинты короля и покачал головой. Болотник не задавал вопросов — он слишком много видел покойников и раненых, чтобы не понять, какая буря только что пронеслась по этой комнате. Сноровисто, стараясь не причинять лишней боли, старик принялся срезать натянувшиеся, пропитавшиеся багровым бинты. Запахло свежей кровью, горькой полынью и резким, удушливым дегтем.

Оливар молча помогал: придерживал голову Робба, пока знахарь накладывал на разорванную шею свежую припарку из толченых корней. Под их пальцами Молодой Волк даже не вздрогнул. Его тело казалось чужим, деревянным, словно боль от травяного сока, обжигающего открытое мясо, больше не могла до него докричаться.

Закончив и туго затянув чистый холст, знахарь так же безмолвно собрал грязные тряпки и вышел, оставив после себя лишь горький травяной запах.

Снова тишина.

Оруженосец смотрел на короля и ему казалось, что Робб сейчас закричит или впадет в ярость, но тот молчал. А затем Оливар заметил, как из уголка широко открытого глаза Робба покатилась одинокая слеза. Она медленно прочертила дорожку по его бледному, исхудавшему лицу, пачкаясь в разводах пота, и исчезла в грязных волосах у виска. За ней покатилась вторая.

Робб не закрывал глаз, не кривился и не издавал ни единого звука — его изувеченный голос подвел бы его и здесь. Он просто лежал, абсолютно беззащитный в своей наготе и ранах, и тихо, беззвучно плакал, глядя в серые потолочные балки болотной хижины.

Оливар не отвернулся и не ушел. Он лишь молча подвинул свой табурет ближе к настилу и снова сел рядом, охраняя этот страшный, одинокий траур своего короля. Оруженосец понимал, что сейчас никакие слова не вернут Роббу мать, жену или королевство. Фреи забрали у него всё. Всё, кроме одного — Оливар мысленно поклялся себе, что не оставит его. Он будет сидеть здесь, у этой постели, столько, сколько потребуется, разделяя с ним эту невыносимую тишину, пока Молодой Волк снова не обретет силы, чтобы подняться.