Глава 14: Глава 14. Чужие стены

Подъемная решетка с глухим ударом опустилась за их спинами, отрезав внешний мир. Отряд новобранцев выстроили на Первом дворе — прямо напротив старой оружейной.

Здесь все было знакомо до боли и одновременно чуждо. Каменные стены, заложенные еще при предках и рядом с которыми Робб провел свое детство, выглядели какими-то другими. В воздухе висел въедливый запах гари, лошадиного пота и нечистот. На стенах и надвратных башнях суетились болтоновские стражники, перекрикиваясь на грубом северном наречии и сгоняя крестьян на расчистку снега.

Робб стоял во втором ряду, глубоко вжав голову в плечи. Ссутуленный, хромающий калека Боб Эдсон не привлекал внимания десятников, выкликавших имена по реестру. Но под поношенным серым плащом его тело было натянуто, как струна.

Глаза Робба, спрятанные под капюшоном, жадно фиксировали каждую деталь.

Вот слева — замшелая каменная кладка Первой замковой башни. На этих выступах они с Браном играли в прятки, прыгая по карнизам вопреки запретам матери. Теперь у подножия башни свалены гнилые бревна и разбитые телеги.

Чуть дальше — вход во внутренний двор и кузница. Там отец впервые вложил в его руку тренировочный меч из ясеня, показывая, как правильно держать баланс. В том же дворе Джон — с его вечной, чуть циничной полуулыбкой — подшучивал над его первой неуклюжей стойкой...

А прямо над ними, на самой главной башне, где столетиями развевался серый лютоволк Дома Старков, теперь мокло под колючей крупой новое грязное полотнище. Содранный человек.

Робб не произнес ни звука. Едва заметно, лишенным движения лицом он продолжал смотреть в грязь перед собой. Но Оливар, стоявший плечом к плечу, ощутил, как тело бывшего короля превратилось в камень. Пальцы Робба, сжимавшие лямку заплечного мешка, побелели до костей.

Оливар слегка качнулся в его сторону, закрывая Робба от взгляда проходившего мимо болтоновского десятника. Он молчал. В этом молчании не было жалости — только тихое, непреклонное понимание: кричать и плакать поздно. Пришло время слушать и запоминать.

— Эй, зеленоротые! Хватит клювами щелкать! — гаркнул десятник, бряцая поношенным панцирем. — Вьючная команда — в подвалы под оружейной! Пехота — в восточный амбар! Двигай, двигай!

Отряд потащился по каменистому переходу. Робб шаг за шагом входил вглубь родного замка — теперь уже как призрак. Вонючая казарма, чужие флаги и вражеские сапоги на плитах. Это был больше не Винтерфелл. Но он стоял здесь.

_____________________________________________________________

Красный Замок встретил Джейме звоном мечей и палящей жарой. Он едва держался в седле после непрерывного многодневного перехода. Правое плечо немилосердно выламывало от тяжести: литая золотая кисть, пристегнутая к обрубку, казалась неподъемным грузом.

Внутренний двор кишел людьми, но Джейме не замечал ни спешивших слуг, ни суетившихся стражников. Не отдав ни единого приказа и спешившись с хрипящего коня, он двинулся прямо к Башне Десницы.

Возле дверей Твердыни Мейгора стояли молчаливые гвардейцы Запада в алых плащах. Завидев сира Джейме, они безгласно расступились.

В покоях Десницы висел тяжелый, спертый запах уксуса, мазей и жженых сухих трав. Джейме поднялся по лестнице и толкнул дубовую дверь.

Тайвин Ланнистер лежал на широком ложе. Человек, чье имя приводило в трепет весь Вестерос, сейчас выглядел усохшим и серым. Кожа на его скулах обтянула череп, глубокие морщины залегли у рта, а неподвижные ноги под тяжелым одеялом казались сухими ветками. Но когда он повернул голову на звук шагов, Джейме встретил всё тот же взгляд — холодный, цепкий, выжигающий насквозь.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина.

Джейме замер у подножия кровати. Его золотая рука бессильно висела вдоль тела. Он смотрел на отца и впервые в жизни чувствовал не страх и не восхищение, а глухую, давящую тоску.

Тайвин заговорил первым. Голос прозвучал глухо, с хрипом, но в нем пробивалась прежняя сталь:

— Доложи обстановку.

Даже прикованный к постели, он оставался командующим.

— Риверран отдан, — отрывисто ответил Джейме, с трудом подбирая слова. — Замок наш. Черная Рыба тайком пробрался туда и выскочил с гарнизоном у нас из-под носа.

Тайвин молчал долго. В комнате слышалось только его тяжелое, сиплое дыхание. В его глазах не было паники — лишь ярость загнанного, но не сломленного зверя. Парализованное тело предало его, но разум продолжал вычислять ходы.

— Ты останешься здесь, — произнес Тайвин. Каждое слово давалось ему с явным усилием, но тон не допускал возражений. — В столице. Киван держит замки, но армии нужен Ланнистер во главе. Ты нужен мне. Ты нужен Короне.

Джейме посмотрел на свой протез. Потом на отца. Разногласия, старые обиды, мечта об автономности — всё это вдруг показалось мелким перед лицом катастрофы, надвигающейся на их дом.

— Я останусь, — тихо сказал Джейме и опустился на резной стул у кровати Десницы.

_____________________________________________________________

Винтерфелльские казармы новобранцев устроили в бывших складах Фуражного двора. Здесь было значительно холоднее, чем в Черной Заводи: сквозь щели в каменных плитах тянуло ледяным сквозняком из подвалов, а вместо относительно сухой соломы людям бросили под ноги лишь сопревшие маты.

Робб выгребал конский навоз из стойл у Восточных ворот. Каждое движение лопатой давалось с болью в не до конца восстановившихся после ранения мышцах, но работа калеки давала ему главное — свободу перемещения. Дозоры Болтонов не обращали внимания на сутулого оборванца с телегой.

Глаза Робба под капюшоном фиксировали изменения. Замок жил по чужим, жестоким законам. У Большого замкового колодца он заметил троих ополченцев из местной деревни — их заставили таскать воду под конвоем болтоновского десятника. По тому, как северяне сплевывали стражникам под ноги и молча сжимали зубы при каждом выкрике, Робб понял: искры недовольства здесь повсюду. Нужен только повод, чтобы вспыхнул пожар.

Оливара же вместе с десятком других «пехотинцев» погнали на чистку зубчатых стен от наледи. К вечеру его пальцы в дырявых рукавицах были сбиты в кровь.

Ночью в складе стоял собачий холод. Новобранцы прижимались друг к другу, пытаясь согреться дыханием. Оливар сполз по деревянной перегородке ближе к Роббу. Оба не спали.

— Ты видел, кто стоит на воротах? — едва слышно прошептал Оливар, уткнувшись носом в плащ. — Люди Амберов. Ни с кем не разговаривают, смотрят волки волками. А в дозоре на стенах — Болтоны. Они друг друга ненавидят больше, чем нас.

— Я видел, — прохрипел Робб. Голос прозвучал совсем тихо, давясь сухим кашлем. — Замок набит врагами, которые ждут, когда один из них оступится...

Оливар на секунду замялся, вслушиваясь в гул ночного ветра за стеной.

— А ты сам... каково тебе ходить по замку, Боб?

Робб медленно повернул голову. На мгновение из-под капюшона проснулся взгляд не искалеченного конюха, а человека, выросшего в этих стенах.

— Это не мой дом, Уотт, — прошелестел его хриплый шепот. — Пока. Но камень помнит, кто его закладывал. Спи.

_____________________________________________________________

В небольшой, прокуренной и наглухо запертой спальне Внутреннего замка стоял тяжелый, тошнотворный запах горячей крови, испражнений, прелого сукна и жженого уксуса.

Жиенна металась по окровавленным, сбитым в ком простыням. Ее лицо было белым как мел, губы искусаны в кровь, а взмыленные темные волосы прилипли к лбу. Каждая схватка вырывала из ее груди надрывный, нечеловеческий вопль. Роды начались значительно раньше срока — непрерывный страх, холод, голод и безысходность пленения сокрушили ее тело.

Рамси Болтон восседал прямо в комнате — на высоком резном стуле у самого изголовья ложа, закинув ногу на ногу. На нем был дублет из темной кожи, а на губах гуляла привычная, сытая и полуленивая усмешка. Он смаковал каждую секунду этой пытки.

Лорд Русе отдал приказ ещё накануне, оценив состояние пленницы: ребёнка спасти любой ценой, мать не нужна. Сам он не пришёл — его не интересовало зрелище, его интересовал только результат. А Рамси с радостью взял исполнение на себя.

Чуть позади его стула, на коленях в грязи у самой двери, корчился Теон. Рамси заставил Вонючку смотреть во все глаза, удерживая его рядом.

Две повитухи — перепуганные, взмыленные женщины с запятнанными по локоть руками — суетливо метались у ног роженицы. Повитуха-старшая, видя, как ложе буквально заливает темной, дымящейся кровью, отчаянно обернулась к Бастарду:

— Милорд! Ребенок идет неправильно, ножка идет первой! А у леди Жиенны сильное кровотечение, пуповина захлестнулась! Если мы не разрежем... если не дадим макового молока и снадобья, чтобы остановить кровь, она умрет через несколько минут!

Рамси даже не пошевелился. Он лишь слегка наклонил голову, разглядывая мучения Жиенны с сухим, научно-животным любопытством.

— Лорд Русе приказал спасти только ребенка, — отрезал он. Голос прозвучал ровно, почти с будничной скукой. — Доставайте мальчишку. А мать нам не нужна.

— Милорд, она же...

— Доставай, я сказал, — в голосе Рамси прорезалась опасная, звенящая сталь.

Старуха побледнела до губ, рабски поклонилась и бросилась обратно к ложу. Жиенна снова дико закричала — повитухе пришлось идти на крайности, вручную разворачивая плод внутри истощенного, рвущегося тела. Кровь хлынула с новой силой, стекая с края кровати прямо на дубовые доски пола.

Рамси подался вперед, схватил Теона за спутанные седые волосы и силой заставил его поднять голову:

— Смотри, Вонючка. Смотри и слушай внимательно. Это издыхает женушка твоего «короля». Твоего любимого брата, которого ты сам и предал. Видишь, как из нее вытекает жизнь? И никто ей не поможет.

Теон затрепетал всем телом. Внутри него бился дикий, оглушительный крик, но из гортани вырывался лишь сухой, жалкий писк. Ужас, беспомощность и жгучий стыд сковали его. Он закрывал глаза, но Рамси больно сжимал пальцы на его скальпе, не позволяя отвернуться.

Из комнаты вырвался последний, хриплый и захлебывающийся стон Жиенны. Ее тело судорожно вытянулось и обмякло. Повитуха, вытащив скользкий, окровавленный сверток, быстро перетянула пуповину. Через секунду спальню огласил слабый, тонкий писк новорожденного.

— Мальчик, милорд... — прошептала повитуха, дрожащими руками заворачивая младенца в грязную ветошь.

— Унеси, — Рамси едва удостоил ребенка взглядом и мотнул головой стражникам. — И заприте в бане. Пусть кормилица накормит.

Он поднялся со стула и подошел к ложу. Жиенна лежала неподвижно. Ее дыхание становилось все реже, губы посинели, а остекленевшие глаза с расширенными зрачками были неподвижно устремлены в темный потолок. Кровь продолжала толчками стекать на пол, образовав под кроватью огромную густую лужу. Повитухи суетливо собирали свои инструменты, боясь даже прикоснуться к умирающей.

Жиенна вздохнула в последний раз — коротко, со свистом — и замерла навсегда.

Рамси обернулся к Теону. Наклонившись, он небрежно вытер испачканные в чужом поте пальцы о седые волосы Вонючки и с силой хлопнул его по щеке.

— Хороший Вонючка, — мягко промурлыкал Рамси. — Ты всё видел. Ты всё запомнил. Ты знаешь свое место. Теперь можешь идти спать в свое любимое логово.

_____________________________________________________________

За бортом речной баржи «Застенчивая дева» медленно проплывали туманные, поросшие камышом берега Ройна. Вечерний воздух был плотным и влажным, с запахом речной тины, дыма и чужих пряностей.

Тирион Ланнистер сидел на корме, свесив короткие ноги к воде. На нем была грубая, не по размеру свободная полотняная рубаха, а в руках — деревянный кубок с дешевым кислым вином. После пентосского затворничества у Иллирио и бесконечных дней в дороге карлик выглядел осунувшимся: отросшая клочковатая борода, синяки под глазами и тяжелая, ядовитая угрюмость во взгляде.

На противоположном конце палубы сидел Юный Гриф. Юноша расставлял на резной доске фигуры для игры в кайвассу. Его синие, крашеные под цвет вод Ройна волосы контрастировали с яркими, невероятно синими глазами и упрямым подбородком. Он выглядел сгустком юношеской энергии — подтянутый, с иголочки одетый, уверенный в своей высокой судьбе.

— Вы опять пьете, карлик, — не поворачивая головы, ровно произнес юноша. — Вместо того чтобы изучать карты Вестероса, которые дал вам лорд Коннингтон.

— Карты не меняются от того, смотрят на них или нет, юный принц, — Тирион сделал глоток и криво ухмыльнулся, переваливаясь к столику. — А вот вино помогает забыть, насколько паршиво устроена эта жизнь.

Он без приглашения опустился на скамью напротив парня и небрежно двинул деревянного дракона на доске.

— Кайвасса — игра для терпеливых, — с легким превосходством заметил Гриф, сделав ответный ход слоном. — Мой септон учил меня, что тот, кто спешит, теряет фигуры.

— Твой септон — старый дурак, — фыркнул Тирион. — Как и все, кто пытается учить тебя войне по книгам и слоновой кости. Ты сидишь на этой барже и ждешь, пока Дейнерис Таргариен в Миэрине вырастит своих драконов, покорит Восток и, быть может, милостиво возьмет тебя в мужья? Серьезно?

Султанчик на груди Юного Грифа дернулся — парень заметно напрягся, а его глаза блеснули яростью:

— Она моя семья. Она примет меня и наше войско Золотых Мечей!

— Она — реальная сила, — Тирион подался вперед, заглядывая юноше прямо в глаза. В его голосе не было ни теплоты, ни участия — лишь злой, усталый цинизм человека, который слишком часто видел, как лопаются красиво выдуманные пузыри. — Придешь к ней просителем — и она сделает тебя своей тенью. Или сломает, если заподозрит фальшь. Драконы не любят тёмных лошадок.

Тирион видел трещины в этой красиво скроенной легенде Иллирио и Вариса. Он уже слишком хорошо знал этих гроссмейстеров, чтобы не понимать: парня растят как красивую фигурку на доске. Но становиться пешкой в их очередном спектакле Тирион не собирался. Он только что вырвался из одной клетки и не намеревался прыгать в другую ради сомнительного «принца».

Тирион прищурился, разглядывая юношу поверх кубка. Красивое лицо, уверенные движения, идеально поставленная речь — всё в нём было настоящим, кроме, возможно, самого имени. Настоящий ли ты Таргариен? Или просто самая дорогая кукла в коллекции Вариса? Тирион не знал ответа. И не собирался ставить свою голову на кон, чтобы это выяснить.

— Так что ты предлагаешь? — процедил Гриф, выпрямившись.

— Зачем тебе ползти через полмира с протянутой рукой? — Тирион пожал плечами с легким, почти бесстрастным равнодушием. — В Вестеросе хаос. Мой дорогой батюшка убит, Королевская Гавань тонет в долгах, Север расколот. Если у тебя есть мечи — иди и завоюй свой трон сам. И тогда уже она приплывет к тебе — не как хозяйка, а как равная.

Юный Гриф замер. Зерно гордыни и тщеславия, брошенное Тирионом, пало на готовую почву. Парень впился взглядом в карту Семи Королевств, забыв про партию.

Тирион откинулся на спину и криво усмехнулся про себя. Ему было глубоко всё равно, сгорит ли этот мальчишка со своими наемниками или правда перевернет Вестерос. Это был просто бросок костей от человека, которому нечего терять.

Сам Тирион с ними не останется. У них своя игра, у него — свой путь. Настоящая сила — там, на Востоке, где летают твари из пламени и тени. И если кому-то и суждено переписать историю этого гнилого мира, то явно не мальчику с крашеными волосами.

— Капитан! — внезапно выкрикнул Гриф, поднимаясь из-за стола. — Передай лорду Коннингтону… нам нужно переменить курс!

Тирион молча допил вино, наблюдая за начавшимся крушением чужого идеального плана.

_____________________________________________________________

Утро встретило Винтерфелл сухим, колючим морозцем. Во дворе Фуражного двора сотню новобранцев снова выстроили в косые шеренги.

Рамси Болтон медленно шел вдоль строя. На нем была тяжелая меховая душегрейка, а в руках — суковатый хлыст, которым он небрежно похлопывал себя по голенищу сапога. Его светлые, водянистые глаза лениво скользили по замерзшим лицам.

Остановившись напротив второго ряда, Рамси зацепил кончиком хлыста подбородок Робба и заставил его приподнять голову.

— Эдсон, — ухмыльнулся Бастард. — Хватит мять бока во дворе. Пошли со мной в конюшню. Подготовишь мне коня.

Робб мгновенно изобразил испуганную покорность: ссутулился еще сильнее, хромая, сделал шаг из строя и низко наклонил голову. Оливар провожал его напряженным, тяжелым взглядом, но остался стоять в шеренге — вмешиваться было нельзя.

В полутёмной конюшне пахло прелым сеном, навозом и конским потом. Лошади тихо храпели в стойлах. В дальнем углу, на куче сгнившей соломы, сжавшись в судорожный комок, лежало живое отрепье. При звуке шагов оно затрепетало.

— Познакомься, Эдсон, — Рамси остановился у стойла и с наслаждением сделал вдох. — Это Вонючка. Раньше он возомнил себя лордом и предал Старков. А вчера… вчера он стоял рядом и смотрел, как задыхается в собственной крови женушка короля-предателя. Просто стоял и смотрел, правда, Вонючка?

Теон на соломе задрожал всем телом, вжимая седую, грязную голову в плечи.

Робб замер. На мгновение мир вокруг него потерял звуки.

Жена. Жиенна. Она была здесь. Она была жива еще вчера. И она умерла в муках в нескольких десятках шагов от него, пока он спал на жестких нарах казармы.

Внутри у Робба оборвалось всё. Раскаленная, дикая боль ударила в грудь, но за месяцы на Перешейке и в грязи дорог он научился зажимать себя в железные тиски. Его лицо под капюшоном осталось белой, застывшей маской. Ни один мускул не дрогнул. Лишь в глубине темных глаз вспыхнул такой яростный, смертоносный огонь, что воздух вокруг, казалось, обуглился.

Рамси, абсолютно не подозревая, кого он только что ударил этими словами, наслаждался собственным всемогуществом. Для него это была просто очередная демонстрация власти перед нищим конюхом.

— Ну чего встал, калека? — поморщился Рамси. — Пни его. Пусть помогает тебе седлать.

Робб сделал шаг к Теону. Наклонился. Едва превозмогая тошнотворный импульс, он сжал пальцами худое, костлявое плечо Вонючки — не грубо, но с неколебимой, каменной силой.

— Вставай… — прохрипел Робб, голосом Боба Эдсона.

Теон медленно, с животным страхом поднял голову. Их взгляды встретились в полутьме конюшни.

И Теон замер.

Он узнал его. Не по увечной шее, не по густой бороде и рваному плащу. Он узнал его по глазам. По той самой стальной, непреклонной породе Старков, которую невозможно стереть никакими пытками. Перед ним стоял его король. Брат, которого он предал. Человек, которого все считают мертвым.

Рот Теона беспомощно открылся. В его остекленевших глазах перемешались дикий ужас, неверие и сжирающий изнутри стыд. Из гортани вырвался только сухой, бессмысленный сип. Он смотрел на Робба и видел всё: Близнецы, сожженный Винтерфелл и вчерашнюю окровавленную постель Жиенны.

Робб смотрел на него в ответ. В его взгляде не было ненависти — только ледяная, бескрайняя пропасть и боль, которую он не имел права выплеснуть.

Рамси стоял за спиной и довольствовался видом двух, как ему казалось, абсолютно сломленных червей.

— Вот так, Эдсон. Приучай его, — хохотнул Рамси. — Вонючка должен знать свое место. Закончишь — выведешь жеребца во двор.

Развернувшись, Бастард вальяжной походкой вышел из конюшни.

Робб рывком поднял Теона на ноги. На секунду их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Теон дрожал мелкой дрожью и едва слышно, одними бескровными губами, выдохнул:

— П-прости…

Робб ничего не ответил. Он отпустил его ветошь и шагнул к коню. Его руки двигались машинально — накидывать попону, затягивать подпругу, застегивать пряжки. Но внутри него сгорало всё, что связывало его с прошлым. Жиенны больше нет. Его дома больше нет. Осталась только цель.

Закончив с конем, Робб вывел жеребца наружу, ни разу больше не оглянувшись на скулящего в углу Теона.

_____________________________________________________________

Ночной Винтерфелл дышал лютым, въедливым холодом. В казарме бывшей конюшни стояла гулкая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь редким бредом засыпающих людей да свистом ледяного ветра в щелях дощатых стен.

Робб и Оливар сидели в самом глухом углу на верхнем ярусе нар. В темноте их фигуры казались единым темным монолитом.

Оливар давно наблюдал за Роббом. После возвращения из конюшни тот не произнес ни слова. Он чистил овес, таскал мешки, молча сносил подзатыльники десятников, но его лицо превратилось в абсолютно застывшую, мертвую маску. Лишь сейчас, в темноте, Оливар увидел, как нечеловечески сильно сжаты кулаки бывшего короля — костяшки пальцев побелели, а ногти въелись в ладони до крови.

Оливар пододвинулся ближе, закрывая их плечом от случайного взгляда, и едва слышно шепнул:

— Что произошло в конюшне? Что сказал Рамси?

Робб долго молчал. Он смотрел перед собой, в непроглядную тьму потолочных балок. Когда он заговорил, его голос прозвучал как шелест сухой соломы — безжизненный, хриплый, натянутый до предела:

— Жиенна мертва.

Оливар замер. Воздух в его груди застрял раскаленным колом.

— Она была здесь, — продолжение давалось Роббу с физической мукой, каждое слово вырезалось из гортани. — Она умерла вчера... во время родов. Рамси не дал ей помощи. А Теон... Теон стоял рядом и смотрел. И ничего не сделал.

Оливар опустил голову. Своих близких он потерял давно, его родной дом для него был разрушен, а честь растоптана. Но прямо сейчас он видел перед собой человека, у которого только что вырвали последнюю надежду, за которую тот держался в этом аду.

— Мне жаль... — тихий шепот Оливара дрогнул, но он мгновенно собрался. Ему нельзя было слабеть. — Я не знаю, каково это. Но я здесь. Я с тобой. Мы прошли через ножи Близнецов, через реку, через чертовы болота... Мы пройдем и через это.

Робб медленно повернул голову. В полутьме его темные глаза вспыхнули ледяным, запредельным огнем — огнем человека, которому больше нечего терять и незачем отступать.

— Это больше не мой замок, — прохрипел Робб, и в этом тихом шепоте прорезалась сталь прежнего Короля Севера. — Но я верну его. Я выжгу отсюда каждую болтоновскую тварь. И заставлю их ответить за всё.

Оливар без лишних слов уверенно и твёрдо положил руку на плечо Робба — жест верности, который был понятнее любых присяг.

— Я с тобой, — отрезал Оливар. — До самого конца.

Они замолчали, уставившись в темноту. Двое среди чужих стен, окруженные врагами. Но теперь у Робба Старка не осталось сомнений. Игра началась.