Глава 19: Глава 19. Пробуждение
Глава 19. Пробуждение
272
0
Оливар не помнил, сколько прошло времени. Минуты растянулись в бесконечную, тупую череду боли.
Он стоял на коленях в раскисшей грязи, вжавшись лопатками в бревенчатый столб, и методично, яростно тер веревку о край расщелины. Мерзлая кора давно осыпалась. Острая щепа цепляла пеньку, рвала волокно за волокном, но вместе с ними сдирала и кожу с запястий. Боль была ослепляющей, перед глазами плыли багровые круги, но Оливар лишь стискивал зубы до сухого скрежета и продолжал тереть.
Если остановиться — навалится холод. А холод означал смерть.
Еще раз. Еще.
С глухим сухим щелчком перетертая центральная прядь лопнула.
Оливар рванул кисти в стороны, сдавленно вскрикнув сквозь зубы от резанувшей боли, и веревки окончательно ослабли, соскользнув с рук тяжелыми мокрыми петлями.
Он без сил завалился вперед, уткнувшись лицом в чавкающий, напитанный водой снег.
Грудь тяжело вздымалась. Пальцы сводило судорогой, они горели огнем, распухшие и чужие. Несколько долгих минут он просто лежал, слушая, как бешено колотится собственное сердце в оглушающей тишине.
Вокруг не было ни звука. Ни лая псов, ни карканья ворон, ни завывания ветра — лишь мерное, глухое падение капель с оттаявших балок навеса. Метель ушла, оставив после себя разоренную пустошь.
Оливар медленно сел, подтянул онемевшие ноги и непослушными, кровоточащими пальцами развязал веревки на лодыжках. Поднял ладони к лицу. Черная грязь, ссадины и содранная кожа у суставов.
— Жив, — хрипло, одним воздухом выдавил он в пустоту. — Еще жив.
Рядом, привалившись к соседнему столбу, сидел Генри.
Смерть настигла старика во сне: лицо ветерана было серым, почти восковым, глаза приоткрыты, а на виске застыла корка запекшейся крови. Оливар с трудом поднялся на дрожащих ногах, подошел к покойнику и долго смотрел на него.
— Прости, старик, — негромко сказал он. Слов больше не нашлось — война давно вычерпала из него все слезы. Оливар стянул со своих плеч обрывок промерзшей холстины и бережно накрыл лицо мертвого товарища. Копать могилу в мерзлой земле было нечем, да и времени не оставалось.
Шатаясь, словно пьяный, Оливар побрел по брошенному лагерю.
Зрелище вокруг напоминало кладбище. Покосившиеся, наполовину сорванные ветром шатры уныло хлопали на легком сквозняке. В раскисшей грязи валялись сломанные обозные телеги, охапки гнилой соломы, пустые бочки из-под солонины и окоченевшие туши обозных лошадей — отступающие солдаты забрали с собой всё, что успели погрузить.
Оливар обшаривал шатер за шатром, заглядывая под перевернутые лавки и растоптанные сундуки.
Удача улыбнулась ему лишь на дальнем краю лагеря, где стояли палатки пехотинцев. В грязи под рухнувшей стойкой он нащупал толстый, свалявшийся овчинный плащ — грязный, пахнущий псиной и копотью, но сухой изнутри. Оливар тут же накинул его на себя и глубоко вдохнул спертый запах шерсти, чувствуя, как драгоценное тепло начинает медленно согревать продрогшие ребра.
Чуть дальше, в кожаном ранце у затухшей жаровни, нашлись три черствых, твердых как булыжник ячменных сухаря, сломанный у самого черенка хозяйственный нож и относительно чистая льняная рубаха.
Оливар опустился на ящик прямо в грязи и взглянул на свои запястья.
Зрелище было дурным: кожа содрана полосами, в раны въелась черная грязь, древесная труха и мелкие занозы. Оставлять руки в таком виде на холоде и в грязи означало верную гибель от заражения через пару дней.
Оливар подошел к опрокинутой бочке под навесом. На дне оставался тонкий слой чистой талой воды. Закусив губу до боли, он погрузил руки в ледяную воду, смывая бурую жижу и песчинки. Холод мгновенно обжег обнаженные нервы, но он заставил себя пальцами вычистить самые глубокие ошметки коры.
Вернувшись к ящику, ножом с обломанным лезвием он вспорол найденную льняную ткань и нарвал ее на длинные полосы. Действуя зубами и свободной рукой, Оливар туго перетянул сперва левое запястье, прижав ткань к ране, затем так же плотно замотал правое, затянув узел зубами. Кровотечение остановилось, а плотная ткань защитит кожу от грязи и снега.
Справившись с перевязкой, он дрожащими пальцами поднес сухарь ко рту. Вонзил зубы в окаменевший хлеб, отщипнул кусок и принялся долго, медленно жевать, смачивая его слюной. Вкус плесени и пригоревшей муки показался ему слаще королевского пира. Жизнь возвращалась в тело тупой, но уверенной пульсацией.
Оливар спрятал нож за пояс, подобрал оставшиеся сухари и спрятал забинтованные руки в широкие рукава овчины.
Он поднял взгляд на север. Больше ему некуда было идти. Впереди лежали сотни лиг ледяных пустошей, неизвестность и опасность. Но теперь он не был привязан к столбу.
____________________________________________________________
Штормовой прибой с грохотом разбивался о подножие скал Мыса Гнева, заглушая любые звуки человеческого присутствия. Ветер швырял в лицо холодные соленые брызги, а над головой во мраке ночи темнели зубцы Грифоньего Гнезда.
План Юного Грифа был прост и дерзок.
С запада, со стороны узкого скалистого перешейка — единственной дороги к главным воротам — ударил основной отряд Золотых Мечей под командованием сержантов. Запылали смоляные факелы, зазвенели щиты, раздался грохот обитого железом тарана о внешние створы. Защитники замка, застигнутые врасплох полуночной тревогой, с криками стянулись к надвратной башне, осыпая нападавших стрелами и камнями.
В это же время с восточной стороны, над бушующей морской пучиной, царила полная тишина.
Здесь скала обрывалась в воду почти отвесно, но Джон Коннингтон знал каждую расселину в этом камне. Еще мальчишкой он лазал по козьим тропам, спрятанным в тени выступов. Именно туда Коннингтон и привел малый отряд — десяток отборных латников во главе с самим Грифом.
Юный Гриф шел первым.
Сбросив тяжелый панцирь и оставшись в легком кожаном дублете, он ловко цеплялся за мокрые выступы базальта. Веревки с коваными крючьями мягко взлетали вверх, бесшумно зацепляясь за замшелые карнизы бойниц. Одно неверное движение стоило бы падения в пенный водоворот на острые камни внизу, но в движениях юноши не было и тени страха — лишь расчетливая хватка истинного дракона.
Достигнув нижней галереи, Гриф бесшумно перемахнул через парапет.
Первый дозорный гарнизона, отвлеченный шумом у главных ворот, даже не успел повернуться. Короткий клинок наемника вошел часовому под основание черепа, оборвав крик на вдохе. Следом за принцем на стену скользнули остальные ветераны Золотых Мечей.
Они метнулись вниз по винтовой лестнице прямо в караульное помещение у внутреннего двора.
Схватка была яростной, но короткой. Ошеломленные защитники, метавшиеся между башнями, не ожидали удара в спину. Звон стали, глухие удары топоров о дерево, стоны раненых — и тяжелый засов главных ворот с грохотом рухнул на каменные плиты.
Окованные железом створки распахнулись настежь. Снаружи с победным ревом хлынули колонны Золотых Мечей.
К первым предрассветным сумеркам всё было кончено.
Над башнями замка, срывая старые полотнища, наемники уже поднимали алые знамена с золотым грифоном и черные полотна с трехглавым драконом.
Джон Коннингтон стоял на центральной террасе, сжимая в ладони рукоять меча. В его глазах стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть: старый изгнанник вернулся в дом своих отцов.
— Грифонье Гнездо наше, — тихо произнес лорд Джон, поворачиваясь к юноше. — Без долгих месяцев осады.
Юный Гриф вытер окровавленный клинок о плащ одного из павших защитников и вложил меч в ножны. Его взгляд был устремлен дальше на север, сквозь поднимающийся туман.
— Это только первый шаг, лорд Коннингтон, — твердо ответил Гриф. — Вестерос проснется, когда падет Штормовой Предел. Туда мы и пойдем.
_____________________________________________________________
В тронном зале на вершине Великой пирамиды царила величественная прохлада. Высокие арки выходили на залитый полуденным солнцем город, лежащий внизу разноцветным ковром, а вдоль стен неподвижными медными изваяниями застыли Безупречные с копьями наперевес.
Сир Барристан Селми шел чуть впереди, и стук его латных сапог гулко отдавался от полированного базальтового пола. Следом за ним, стараясь держаться прямо и не слишком явно хромать, семенил Тирион.
На широком возвышении, на резной скамье из змеевика, сидела Дейнерис Таргариен.
Она была совсем юной — куда моложе, чем рисовал себе Тирион, слушая сплетни в кабаках Пентоса. Простая белая тога из шелка, серебряные волосы, спадающие на хрупкие плечи, и взгляд фиолетовых глаз — холодный, испытующий, способный прожечь насквозь.
Барристан склонил голову:
— Ваша светлость. Человек, о котором я докладывал.
Дейнерис медленно окинула карлика взглядом — от пыльных стоптанных сапог до разномастных глаз и изуродованного лица.
— Ты Тирион Ланнистер, — ее голос прозвучал тихо, но эхо разнесло его под высокими сводами. — Сын человека, который уничтожил мою семью.
Тирион криво усмехнулся и развел руками:
— И брат человека, который убил вашего отца. Семейные встречи — это всегда неловко, не правда ли?
Ни один мускул на лице королевы не дрогнул. Ее пальцы лишь плотнее сжались на подлокотнике.
— Зачем ты здесь, карлик?
— Чтобы помочь вам вернуть Железный трон.
Дейнерис сухо, горько усмехнулась:
— С чего мне верить Ланнистеру? Твой род забрал всё, что принадлежало мне по праву рождения.
— Потому что мой дражайший отец приговорил меня к казни и очень хотел видеть мою голову на пике, — спокойно парировал Тирион, глядя ей прямо в глаза. — А я, как ни странно, очень люблю жить.
Повисла короткая пауза. Карлик сделал полшага вперед, не обращая внимания на шелест сдвинувшихся копий охраны:
— Вы не знаете Вестероса, ваша светлость. Вы выросли за морем. А я знаю его до последнего камня. Лорды, их бастарды, их вечные распри, тайные долги, амбиции и слабости. Один я стою больше, чем целая армия.
— Армия у меня уже есть, — отрезала Дейнерис, кивнув в сторону Безупречных. — И флот, и наемники.
— Армия без понимания сути — просто толпа с железом. Она не знает, куда идти, с кем говорить и кого щадить. А я знаю.
Дейнерис нахмурилась. В ее взгляде на мгновение промелькнула тень той невыносимой усталости, которую она так тщательно скрывала от подданных:
— Я сожгла флот господ. Разбила их войско под стенами, отменила рабство. А этот город всё равно гниет изнутри. Каждую ночь на улицах льется кровь.
— Потому что войну вы выиграли, — мягко произнес Тирион. — Но не мир.
— И что же ты предлагаешь? Казнить еще больше рабовладельцев? Вывесить сотню-другую на стенах пирамид?
— Наоборот, — Тирион покачал головой. — Вы уничтожили старую власть одним ударом. Но люди от этого не почувствовали себя свободными. Они стали смертельно испуганными.
— Они должны бояться гнева дракона, — бросила королева.
— Страх держит город первые три дня, ваша светлость. Но он не строит его заново. Страх порождает заговоры и клинки в темноте. Вам нужны союзники внутри этих стен.
— Рабовладельцы? — с неприкрытым презрением прищурилась Дени. — Те, кто держал людей в ошейниках?
— Не все. Торговцы. Писцы. Жрецы. Мастера гильдий. Те, кто умеет управлять колесами этого огромного механизма. Дайте им место подле себя, дайте долю в новой власти.
— И они предадут меня при первой же возможности.
— Нет, — твердо возразил карлик. — Не предадут, если поймут, что именно вы — их единственная защита от полного хаоса и взаимной резни.
Дейнерис надолго замолчала. Она перевела задумчивый взгляд на стоящего рядом рыцаря:
— Что скажете, сир Барристан?
Старый рыцарь не сводил глаз с карлика, в его благородном лице боролись недоверие и долг:
— Он умен, ваша светлость. Невероятно умен. И он действительно всей душой ненавидит свою семью.
— Это еще не значит, что ему можно верить, — холодно заметила королева.
— Верно, — тут же поддакнул Тирион с легким поклоном. — Но лучше иметь меня рядом и на своей стороне, чем за спиной.
Дейнерис медленно поднялась со скамьи, расправив полы белой тоги, и жестом подозвала начальника стражи:
— Сир Барристан. Присмотрите за ним. Выделите ему комнату на среднем ярусе, чистую одежду и вино. Но за пределы пирамиды без вашего ведома он не выйдет ни на шаг.
— Как прикажете, ваша светлость, — склонил седую голову Селми.
Тирион криво усмехнулся, бросив лукавый взгляд на старого рыцаря:
— Нянька из Королевской гвардии. Наконец-то я нашел компанию по вкусу.
_____________________________________________________________
Башня Десницы утопала в глубокой, призрачной полуночной тишине.
В просторной опочивальне лорда Тайвина Ланнистера едва тлели угли в широком камине, отбрасывая блеклые багровые тени на тяжелые ковры. В комнате пахло сухими травами, старым пергаментом и воском.
Тайвин не спал крепко — железная дисциплина не покидала его даже во сне. Он лежал на постели под бархатным покрывалом, одетый в простой шерстяной халат. На столике у изголовья, скрытый складками балдахина, лежал тяжелый мирийский арбалет с уже взведенной тугой тетивой и заложенным граненым болтом. На всякий случай.
Тихий, едва уловимый щелчок дверной защелки разорвал безмолвие.
Тайвин открыл глаза мгновенно, не издав ни звука. Ни единый мускул на его лице не дрогнул.
Сквозь полумрак послышался легкий шелест ткани и осторожные, бесшумные шаги по ворсу ковра. Тень в темном дорожном плаще скользнула в глубь покоев. В тусклом отблеске углей хищно блеснуло узкое лезвие длинного кинжала.
Человек приближался к постели, поднимая руку для смертельного удара.
— Стража! — рявкнул Тайвин громовым, командным голосом, способным перекрыть рев сражения.
Одновременно с криком старый лев с неожиданной для своих лет резкостью откинул покрывало, вскинул тяжелое ложе арбалета обеими руками и нажал спуск.
Тетива взвизгнула с хлестким стальным звоном.
Короткий тяжелый болт ударил нападавшего прямо в грудь, с хрустом пробив кожаную куртку и ребра. Сила удара отбросила убийцу назад; тот хрипло захлебнулся собственным дыханием и с глухим стуком рухнул на ковер, выронив оружие.
Снаружи загремело железо. Дубовые двери с грохотом распахнулись настежь, ударившись о каменные стены. В комнату с обнаженным мечом ворвался сир Джейме Ланнистер в белом плаще, а следом — четверо стражников с факелами и копьями наперевес.
У самого порога Джейме едва не споткнулся: на каменном полу галереи неподвижно лежали двое гвардейцев Утеса Кастерли, охранявших вход в покои Десницы. Нападавший снял часовых мгновенно и без шума, не позволив им поднять тревогу и издать ни звука.
Пламя факелов озарило распростертое тело на полу и расползающееся по ковру темное пятно.
— Отец! — Джейме стремительно шагнул к постели, окинув Тайвина тревожным взглядом. — Ты ранен? Часовые в коридоре мертвы.
Тайвин медленно опустил разряженный арбалет на постель и слегка приподнялся. Его лицо оставалось бесстрастным, словно высеченным из серого гранита.
— Я в порядке, — сухо бросил он. — Осмотрите его.
Джейме наклонился над неподвижным телом нападавшего, носком сапога отвернул капюшон, обнажив незнакомое, застывшее в предсмертной гримасе лицо чужака, а затем осторожно поднял с пола выпавший клинок.
Лезвие было волнообразным, хищным, а на кованой гарде тускло темнела гравировка в виде свернувшейся змеи.
— Дорнийская работа, — помрачнел Джейме, сжимая рукоять здоровой рукой. — Похоже, клинок чем-то смазан.
Тайвин издалека окинул клинок тяжелым взором и ответил сыну с ледяным спокойствием:
— Слишком удобно.
— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Джейме. — Дорн кипит ненавистью с тех пор, как Оберин погиб на суде.
— Оставить дорнийский клинок прямо у моей постели — глупость, недостойная даже юного оруженосца, — отчеканил Десница. — Кто-то очень хочет столкнуть нас с Мартеллами лбами прямо сейчас, пока наши армии связаны на Севере и в Речных землях. Либо Доран Мартелл окончательно выжил из ума от своей подагры.
Тайвин повернулся к стоящему у дверей капитану стражи:
— Труп убрать. Слугам заткнуть рты. Ни одно слово о том, что произошло в этой башне, не должно выйти за пределы Красного Замка.
Затем он снова посмотрел на Джейме:
— Немедленно отправь ворона в Солнечное Копье. Лично Кивану.
— Что ему передать? — спросил рыцарь.
— Пусть потребует прямого ответа у Дорана, — отрезал Тайвин, и в его голосе прозвучал смертный приговор. — Если Дорн невиновен — пусть докажет это делами и заложниками. Если же они ищут повод для войны — мы не станем выказывать слабость. На верховную власть короны было совершено покушение. И тот, кто стоит за этим, ответит сполна.
_____________________________________________________________
Дорога на север превратилась в сплошное серое месиво.
Неестественная, тяжелая оттепель разъедала снежный покров с пугающей быстротой. Плотный наст оседал, обнажая мерзлую грязь, прошлогоднюю прелую траву и глубокие колеи королевского тракта, до краев залитые мутной ледяной водой. Деревья в придорожном лесу сбрасывали мокрые белые шапки — мерный, непрерывный стук падающих капель и комьев снега стоял по всей округе, словно глухой отсчет времени.
Оливар шел вперед, низко опустив голову и кутаясь в жесткий овчинный плащ.
Каждый шаг давался с боем. Стоптанные сапоги хлюпали в грязи, налипавшая глина тянула ноги вниз пудовыми гирями. Перебинтованные запястья нещадно ныли под рукавами, пульсируя тупой, дергающей болью в такт шагам, но Оливар не обращал на нее внимания. Боль напоминала о том, что он еще жив.
Мысли в голове путались, сбиваясь в темный, липкий ком.
Джон Сноу зарезан собственными братьями на Стене. Грамота дозорных стояла перед глазами, словно он видел ее сам. Робб заперт в волчьем логове Болтонов, если Рамси уже не содрал с него кожу. Маленький Рикон сгинул, Санса и Арья пропали без следа. Дом Старков, некогда казавшийся несокрушимым гранитом Севера, рассыпался в прах на его глазах. Ради чего теперь бороться? Куда идти?
Он не знал ответов. Но ноги продолжали упрямо месить грязь, двигаясь на север. Человек, переживший плен, смерть товарища и ледяной ад, не мог заставить себя просто лечь в талую жижу и сдаться.
К полудню туман над трактом стал редеть.
Оливар вышел на открытую развилку у каменистого холма, когда впереди, сквозь шум капели, послышался глухой, чавкающий звук конских копыт.
Он замер.
Из перелеска, поднимая брызги раскисшей жижи, на тракт рысью выехал конный разъезд. Четверо всадников в кольчугах и промасленных кожаных куртках. Лошади шли тяжело, шумно раздувая ноздри и фыркая от сырости. На щитах передового всадника тускло поблескивала кованая сталь.
Оливару негде было укрыться: пологий склон не оставлял шансов спрятаться, а бежать по колено в грязи было чистым безумием.
Он остался стоять посреди дороги, тяжело дыша и спрятав руки в широкие рукава овчины. Пальцы под тканью нащупали обломок ножа за поясом, но он прекрасно понимал — против четверых конных латников огрызок лезвия не стоит ничего.
Всадники заметили одинокую фигуру почти сразу.
— Стой! — раздался резкий командный окрик.
Кони перешли на галоп. За считанные мгновения разъезд полукольцом окружил бродягу, отрезая путь к лесу. Длинные копья с потемневшими наконечниками опустились на уровень груди Оливара.
— Кто такой? Куда прешься по тракту? — сплюнул в грязь старший разъезда, придерживая гарцующего коня. Во взгляде всадника не было жалости — только усталая, въедливая подозрительность дозорных военного времени. — Оборванец из разбитого лагеря южан или болтоновский шпион?
Оливар медленно поднял взгляд из-под капюшона. Сил на ложь или страх не осталось вовсе.
— Путник, — хрипло, потрескавшимися губами отозвался он. — Иду на север.
— На север только вороны летают да покойники лежат, — хмыкнул латник за спиной.
Старший сделал знак рукой. Двое всадников мгновенно соскочили на землю. Один из них грубо заломил Оливару руки за спину — обожженные раны под повязками прострелило новой волной боли, выбив из горла глухой стон, — а второй ловко выдернул из-за пояса обломанный нож и ощупал лохмотья.
— Железо при нем, командир. И руки в свежих бинтах и крови. Беглый.
— В седло его и свяжите, — бросил командир, разворачивая коня. — В замке разберутся, кто он такой и чьих кровей.
Оливара швырнули поперек крупа запасной лошади. Земля качнулась, и всадники, вздымая комья мокрого снега, двинулись дальше сквозь туман.
_____________________________________________________________
Три дня в гостевом крыле Старого замка тянулись для Кивана Ланнистера как медленная пытка.
Зной здесь не спадал даже ночью: раскаленные за день песчаниковые стены отдавали тяжелое, удушливое тепло, а воздух в покоях был неподвижным и сухим. Киван сидел у открытого стрельчатого окна, глядя на темнеющее над заливом небо, когда в дубовую дверь глухо постучали.
На пороге стоял мейстер замка в сопровождении двоих дорнийских копейщиков. В руках старик держал узкий пергаментный свиток, запечатанный багровой печатью — с оттиском ревущего льва Утеса Кастерли.
— Из Королевской Гавани, милорд. Птица прилетела с вечерней зарей.
Киван молча принял послание. Дождавшись, пока дверь закроется, он сломал печать и развернул свиток.
Почерк брата он узнал бы из тысячи — ровные, жесткие, выверенные буквы, ни единой лишней черты. Всего несколько сухих строк: о ночном нападении в Башне Десницы, убитых гвардейцах у дверей спальни и дорнийском волнообразном кинжале, оставленном у постели.
Лицо Кивана закаменело. Он подошел к бронзовой чаше с тлеющим маслом и поднес край пергамента к огню. Пламя жадно слизало чернила, оставив лишь горстку серого пепла.
— Значит, так, — тихо произнес он в пустоту.
Через несколько часов прибыла стража, чтобы наконец отвести его на аудиенцию.
Тронный зал Солнечного Копья утопал в полумраке. Сквозь высокие резные решетки тянуло вечерним бризом с моря, пахло горьким миндалем и растертыми травами.
Принц Доран Мартелл сидел в тяжелом кресле на колесах с высокой резной спинкой. Его ноги, укутанные толстым шелковым покрывалом, были безобразно раздуты подагрой, лицо осунулось и пожелтело, но темные глаза на увядшем лице оставались цепкими и пугающе ясными. По правую руку от отца застыла принцесса Арианна — в струящемся шелке цвета песка, с гордо вскинутым подбородком и холодным, враждебным взглядом. Вдоль стен недвижно стояли рослые копейщики с круглыми медными щитами.
Киван тяжело оперся на трость, не склоняя головы ниже, чем того требовал простой этикет.
Доран медленно поднял слабую руку:
— Ты просил аудиенции, лорд Киван. Говори.
— Я прибыл в Солнечное Копье, чтобы предложить мир, — голос Кивана прозвучал твердо, без тени заискивания.
— Мир? — на губах Дорана появилась слабая, горькая усмешка. — После гибели моего брата Оберина? После всего, что дом Ланнистеров сделал с Дорном?
— Да. Пока это еще было возможно, — Киван сделал шаг вперед, стукнув набалдашником трости по мраморным плитам. — Я должен был передать вам заверения короны. Что мы не ищем новой крови. Что разумные лорды могут оставить прошлое в прошлом ради покоя Семи Королевств.
— И что же изменилось? — тихо спросил принц.
— Ко мне прилетел ворон из столицы, — Киван посмотрел Дорану прямо в глаза. — Несколько ночей назад в покоях Десницы было совершено покушение на жизнь моего брата. Двое гвардейцев зарезаны. Убийцу остановил сам Тайвин. В груди нападавшего остался арбалетный болт, а в руке — дорнийский клинок, смазанный змеиным ядом.
В зале повисла мертвая тишина.
— Что за бред?! — вспыхнула Арианна, сделав резкий шаг вперед, глаза ее яростно сверкнули. — О чем ты говоришь, пёс Утеса?!
Доран едва заметно шевельнул пальцами, и принцесса осеклась, хотя грудь ее гневно вздымалась. Правитель Дорна даже не моргнул.
— И вы, разумеется, поверили, — произнес он тем же бесстрастным тоном.
— Улики ведут в Дорн, — отчеканил Киван. — Корона требует немедленного и прямого ответа.
— Слишком удобные улики, лорд Киван. И слишком вовремя, — Доран покачал головой. — Вы искали повод обвинить нас. И теперь делаете вид, будто нашли его.
— Вы ошибаетесь, принц.
— Дорн не обязан оправдываться перед теми, кто залил кровью наши земли, — отрезал Доран.
— Значит, вы не отрицаете?
— Мы не признаем вины в том, чего не совершали.
Киван выпрямился во весь рост. Во взгляде старого льва проступила неприкрытая угроза:
— Я ехал сюда с оливковой ветвью. Теперь я вижу, что Дорн окончательно выбрал войну. И вы горько пожалеете об этом выборе, милорд.
Доран Мартелл устало прикрыл глаза и вздохнул:
— Возможно. Но пока мы во всем не разберемся, ты останешься здесь. В Солнечном Копье. Как дорогой гость.
Копейщики за спиной Кивана синхронно сделали шаг вперед, смыкая строй и наставляя наконечники в пол. Путь к выходу был отрезан.
Почетный плен начался.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!