Глава 8: Глава 8. Глубже слов

Оливар предпочёл бы, чтобы Робб спал, бредил в лихорадке или хотя бы беззвучно шевелил губами, проклиная Близнецы. Но Молодой Волк бодрствовал. Он часами сидел на низком настиле, привалившись спиной к бревенчатой стене, и смотрел прямо перед собой. Взгляд его глаз был чистым, ясным — и абсолютно пустым, точно выжженное поле после пожара. В нём не осталось ни гнева, ни скорби, ни даже желания умереть. Одно лишь ледяное равнодушие выжившего.

Оливар двигался по комнате бесшумно, но каждое его движение казалось ему самому святотатством. Он чувствовал себя надсмотрщиком при живом призраке. Раз в несколько часов он подходил, чтобы сменить холст на шее короля, пропитанный густой, пахнущей болотной мятой мазью.

Знахарь из озерных жителей, осматривавший Робба, предупредил: если мазать редко, молодая кожа на месте глубокого разрыва срастется уродливым, жестким панцирем. Шрам стянет намертво, перекосит шею к плечу и окончательно раздавит гортань — тогда Молодой Волк до конца дней не сможет даже повернуть головы, а из покалеченного горла не вырвется ни звука.

Когда пальцы Оливара касались изуродованной кожи на горле, Робб даже не вздрагивал. Он послушно приподнимал подбородок, позволяя завязать узел у себя за ухом, но смотрел сквозь оруженосца. Как сквозь пустое место. Как смотрят на стену или на пролетающую мимо болотную мошку.

Именно это равнодушие медленно сводило Оливара с ума. Он каждую секунду помнил, что оставил позади. Перед глазами до сих пор стонал Уотт – первый кого убил Оливар. Оруженосец проклял своё имя, вырезал кусок собственного сердца и бросил его в грязь ради того, чтобы этот человек дышал. А человек просто сидел и угасал, не желая сделать даже вздоха ради себя самого.

Натяжение внутри Оливара истончилось до предела. Ещё немного, и оно должно было лопнуть.

_____________________________________________________________

Весло зарылось в черную жижу, издавая глухой, чавкающий звук. Сир Бринден Талли сжал зубы — каждое движение отзывалось в сломанных ребрах острой, режущей болью. Две недели они тащили плоскодонки волоком, по колено в болотной гнилости. Пятьдесят уцелевших гвардейцев превратились в исхудавших, покрытых струпьями теней. Впереди, за стеной камыша, угадывалось русло реки — граница Ведьминой Топи.

Бринден поднял руку, приказывая отряду остановиться. Лодки замерли в тени ивняка. Старый рыцарь обернулся к людям, обводя их тяжелым, не терпящим возражений взглядом.

— Мы прошли Ведьмины Топи, половина пути уже пройдена, дальше будем плыть на лодках, будет проще, — негромко, но отчетливо произнес Чёрная Рыба. — Напоминаю в последний раз. Для всех встречных мы — разбитые остатки гарнизона Риверрана, которые пытаются пробиться к своим. Если кто-то из вас — в бреду, со страху или по глупости — сболтнет хоть слово о том, кто остался позади в хижинах озерников... Я лично выпущу безумцу кишки и скормлю болотным гадам еще до того, как нас найдут Фреи. Ясно?

Гвардейцы угрюмо и согласно закивали. Они знали цену этой тайне.

— Сир, — одними губами выдохнул шедший впереди дозорный. — Дым. На переправе. И... шевеление в камышах.

Бринден не успел отдать приказ встать в оборонительный порядок. Из прибрежных зарослей беззвучно, словно порождение самих болот, выросли фигуры в грязных обносках поверх ржавых кольчуг. Нападавших было немного, но у двоих в руках были взведенные арбалеты, нацеленные Чёрной Рыбе точно в перебитые доспехи.

— Назад, твари, — прохрипел сержант Бриндена, с лязгом выхватывая меч. Сталь звякнула, лодки качнулись. Измученные люди Талли, готовые подороже продать свои жизни, оскалили зубы. Еще секунда — и камыши окрасятся кровью.

— Стоять! — рявкнул Бринден, наступая на руку своего сержанта и силой опуская его клинок. Старый рыцарь вгляделся в лицо человека, державшего его на прицеле. Это был крепкий, обросший густой бородой мужчина в поношенном кожаном колете. — Клянусь старыми богами... Харвин, сын Халла?

Бородач с арбалетом замер. Его палец на спусковом крючке дрогнул. Он сделал шаг вперед, жадно всматриваясь в осунувшееся, покрытое шрамами и болотной грязью лицо старого полководца. Арбалет медленно опустился стволом в землю.

— Сир Бринден?.. — у Харвина перехватило дыхание, в его глазах дикое недоверие смешалось с шоком. — В Близнецах говорили, что вас пустили на корм рыбам... Живой. Вы живой, сир!

— Опустите оружие, — скомандовал он обернувшись к зарослям. — Живо. Это Чёрная Рыба.

Разбойники нехотя опустили арбалеты, но из камышей по обе стороны протоки послышался шорох — там угадывались силуэты других стрелков Братства. Пятеро на переправе были лишь вершиной айсберга, и Бринден это прекрасно понимал. Его пятьдесят измотанных бойцов могли перебить этот авангард, но из луков со стрел набежало бы столько, что до Трезубца не доплыл бы никто.

— Живой… — повторил Харвин, делая шаг к плоскодонке и жадно всматриваясь в лицо старого рыцаря. На суровом лице партизана, заросшем грязной бородой, проступила горькая, болезненная гримаса. — Мы слышали... мы думали, в Близнецах полегли все. Король... лорд Эддард... теперь и Молодой Волк. Все мертвы, сир Бринден. Зачем вы здесь? Кого вы ведете из этих проклятых болот?

Бринден Талли перевёл дыхание, крепче сжимая борт лодки, чтобы унять резкую боль в рёбрах. Взгляд его оставался жёстким, непроницаемым. Секретность сейчас стоила дороже жизни.

— Я веду тех, кто выжил в бойне и не желает гнить заживо, Харвин, — глухо отозвался Чёрная Рыба, чеканя каждое слово. — В Риверране заперты наши люди под началом Десмонда Грилла. Фреи сжимают кольцо вокруг замка. Если мы не прорвёмся и не вывезем гарнизон по воде, их всех вздёрнут на стенах.

Харвин ошеломлённо сморгнул, переводя взгляд с Чёрной Рыбы на низкие, широкие плоскодонки, гружённые припасами и укрытые камышом. На его суровом лице проступило сомнение, смешанное с удивлением.

— Протащить плоскодонки волоком через этот чертов ад?.. — выдохнул северянин. — Клянусь богами, сир Бринден, может, вы и доберётесь до русла. Фреи и Ланнистеры ждут вас на дорогах и уверены, что вы разбиты. Но как вы собираетесь попасть в замок? Река под стенами Риверрана просматривается со всех сторон, вас расстреляют с берега как уток ещё на подходе.

Бринден медленно повернул к нему голову, и на его истощенном лице, покрытом серой болотной грязью, вдруг проступила старая, хищная улыбка Талли.

— Не расстреляют, сын Халла. Со мной идут люди лорда Рида. У озерников есть свои сушеные травы Перешейка — они будут жечь их в жаровнях на лодках на протяжении всего пути. Над водой поднимется такой густой туман, что Фреи на берегу не разглядят собственный нос. Мы и туда, и обратно проскользнем мимо них как призраки.

Харвин удивленно приподнял брови, оценив масштаб задумки.

— Этот план… безумный. Но, клянусь старыми богами, он действительно может сработать, — на лице партизана проступило искреннее восхищение от похвалы опытного бойца.

— Он сработает, если мы не будем терять времени, — отрезал Бринден. — А что Братство вообще забыло так близко к болотам?

Харвин тяжело вздохнул, убирая руку с рукояти меча.

— Мы больше не воюем за лордов, сир. Лорд Берик учит нас защищать мелкий люд, у которого Фреи и Ланнистеры отбирают последнее зерно. Мы выслеживали здесь караван снабжения Близнецов — хотели разжиться солью и мукой для беженцев в лесах. — Харвин быстро окинул взглядом людей Бриндена. — Я вижу, ваши люди уже на ногах не стоят, Чёрная Рыба. В полумиле отсюда, в овраге у ручья, у нас разбита стоянка. Там безопасно. Мои люди могут развести скрытые костры и дать вашим парням горячей похлебки и солонины. Оставайтесь на ночь, сир. Людям нужно перевести дух, иначе они просто попадают замертво за веслами.

Сержант Бриндена вопросительно посмотрел на командира, в глазах измученных гвардейцев блеснула робкая надежда на тепло и горячую еду. Бринден коротко кивнул.

— Принимается. До рассвета, Харвин. Спасибо тебе.

Эту ночь гвардейцы Талли впервые за две недели провели в относительном тепле. Жадно обжигая пальцы, они хлебали пресный, но горячий бульон из котелков Братства, а затем провалились в тяжелый, глухой сон без сновидений.

Сам Бринден к еде почти не прикоснулся — он сидел на поваленном бревне, прижав ладонь к сломанным ребрах, и смотрел на угасающие угли. Харвин со своим неизменным кубком подошел ближе и присел рядом.

— И что потом, сир? — тихо спросил он, так, чтобы не слышали спящие бойцы. — Даже если вы выведете людей из Риверрана… Война проиграна. Севером правят Болтоны. Речными землями — Фреи. Наших лордов либо убили, либо взяли в плен. За что бороться?

Бринден медленно повернул к нему голову. Лицо Чёрной Рыбы ожесточилось, а в глазах блеснула прежняя, неукротимая волчья хватка.

— Мы еще не проиграли, сын Халла. Война заканчивается только тогда, когда умирает последний солдат. Будем бороться до последнего.

Старый рыцарь прищурился, оглядывая лагерь разбойников, и в его голове мгновенно сложилась новая, еще более надежная комбинация. Случайная встреча с Братством могла сделать этот безумный прорыв безупречным.

— Но раз уж мы встретились... Нам потребуется дней десять, чтобы дойти по воде до Риверрана и начать погрузку. Придется выжать из парней все соки на веслах против течения Трезубца, но дольше замок не продержится, уверен, солдаты почти пали духом, еще немного и они будут готовы сдаться. Если через десять дней вы устроите шумную, злую заваруху на дорогах у Пеннитри — покажете Фреям свои плащи, — они стянут все прибрежные патрули к тракту. Если вы поможете отвлечь их внимание в нужный момент, Харвин, я буду очень благодарен. И Север этого не забудет.

Харвин долго молчал. В его груди боролись осторожность разбойника и старая винтерфелльская верность, которая, как оказалось, не сгорела в огне Близнецов. Наконец он решительно поднялся.

— Через десять дней мои люди устроят им такую потеху у Пеннитри, что старый Уолдер Фрей обоссыт свои шелка от страха. Мы заставим их разъезды гоняться за нами двое суток, пока вы будете забирать парней Грилла. Фреи начнут стягивать людей к тракту как раз вовремя. Проходите, Чёрная Рыба. Спасите людей.

_____________________________________________________________

Шорох болотного камыша за стенами хижины казался бесконечным. Оливар аккуратно срезал старую повязку с плеча Робба, стараясь не задевать края затягивающейся раны. Физически Король Севера шел на поправку, но его тело словно существовало отдельно от разума.

— На улице сегодня на редкость сухо, — тихо произнес Оливар, смачивая чистую ткань отваром из сушеных трав. — Туман немного рассеялся.

Робб даже не повернул головы. Он сидел на краю топчана, уставившись в одну точку на земляном полу. Из его груди вырвалось лишь глухое, едва слышное:

— Угу.

Оливар вздохнул, принимаясь осторожно бинтовать плечо. Он не сдался. Он продолжал говорить — ровно, спокойно, стараясь вложить в свой голос как можно больше уверенности, которой сам давно не чувствовал.

— Сир Бринден уже должен был миновать Ведьмины Топи. На лодках они пойдут быстро. Я уверен, Чёрная Рыба вернется не один. Десмонд Грилл держит замок, там сотни верных людей. Бринден приведет сюда целую армию, Робб. Мы сможем…

— Угу, — так же безжизненно оборвал его Робб, даже не дослушав.

Оливар закрепил узел на бинте, его пальцы слегка подрагивали. Это длилось уже две недели. Никакие новости, никакие тактические расчеты, никакая забота не пробивали эту глухую, ледяную стену хандры. Молодой Волк остался в Близнецах, а здесь, в болотной глуши, заперся исхудавший, сломленный призрак.

Каждый вечер, когда Робб проваливался в свой тяжелый, прерывистый сон, Оливар выходил наружу. Оливар часами бродил по этим шатким мосткам, кутаясь в плащ от сырости. Кормил себя надеждами, перебирал в голове сотни вариантов, репетировал речи. Он пытался понять: какие слова способны вернуть к жизни человека, который потерял абсолютно всё? Какие фразы могут заставить его снова захотеть дышать?

Но с каждым днем вариантов становилось все меньше, а внутри самого Оливара росла черная, липкая пустота. Он был на грани того, чтобы опустить руки. Если сам Робб выбрал смерть, то что может сделать один опозоренный Фрей?

В одну из таких ночей Оливар замер у края настила, глядя на черную болотную воду.

— Не спится? — раздался тихий, шелестящий голос за спиной.

Оливар вздрогнул. Из темноты, бесшумно, как и все озерники, соткался лорд Хоуленд Рид. В его глубоких, мудрых глазах не было осуждения — только бесконечная, вековая усталость.

— Я не знаю, что делать, лорд Рид, — честно, без утайки признался Оливар, и его голос едва заметно дрогнул. — Я перепробовал всё. Говорил о долге, о Севере, о Чёрной Рыбе, о мести… Он не слышит меня. Ему плевать. Я просто… я больше не знаю, какие слова ему нужны.

Хоуленд подошел ближе, вглядываясь в ночную сырость. Он молчал так долго, что Оливару показалось, будто ответа не будет. Но затем лорд Сероводья повернулся к нему.

— А что бы ты сам хотел, чтобы тебе сказали в такой ситуации, Оливар? — тихо спросил Рид. — Не королю. Не полководцу. А человеку, чья жизнь разлетелась на осколки?

С этими словами Хоуленд так же бесшумно растворился в ночи, оставив Оливара наедине с этим вопросом.

Прошло еще три дня. Три дня мучительного, давящего молчания в хижине. Оливар крутил слова Рида в голове каждую секунду, засыпая и просыпаясь с ними.

Это случилось во время очередной утренней перевязки. Робб сидел все так же — ссутулившись, с пустым, мертвым взглядом, безвольно опустив здоровые руки. Оливар менял повязку на его груди. В хижине стояла эта удушливая, ядовитая тишина, в которой отчетливо слышалось лишь тяжелое дыхание Робба.

Оливар потянулся за чистым бинтом, но вдруг замер. Его взгляд упал на бледное, осунувшееся лицо Робба, на эти потухшие глаза человека, который сознательно хоронил себя заживо. И в этот момент внутри Оливара что-то с треском сломалось. Две недели сдерживаемого страха, отчаяния, ночных размышлений и звенящей жалости хлынули наружу безудержной волной. Эмоции накрыли его так резко, что перехватило дыхание.

Оливар выронил бинт. Ткань упала на топчан. Он посмотрел прямо в эти пустые глаза Робба и просто начал говорить — громче, чем обычно, срываясь на жгучую, искреннюю ярость и боль:

— Робб, я понимаю, что тебе больно, но я не могу смотреть, как ты сгниваешь заживо у меня на глазах! Я понимаю, что ты потерял всё за один проклятый день. Мать, жену, армию, корону... и чуть не лишился собственной жизни. Я вижу, что ты не находишь смысла дышать дальше. Не понимаешь, ради чего тебя спасли. А спас тебя человек с фамилией тех, кто тебя предал.

Но я хочу, чтобы ты знал, кем ты всегда был для меня, Робб.

Помнишь, когда меня только привезли из Близнецов служить тебе? Я был напуган, я думал, что увижу сурового, хмурого лорда, который станет презирать меня за моё происхождение. Но ты вышел ко мне в стальном доспехе и меховом плаще, ты улыбнулся и сказал, что рад каждому верному клинку. Ты не смотрел на меня как на паршивого Фрея. Для меня это значило всё.

Ты думаешь, что опозорил род Старков? Думаешь, что никто больше не пойдет за тобой, а трон Севера потерян навсегда? Это не так! Я верю в тебя. Люди вокруг верят в тебя. Все в этих проклятых болотах готовы стоять за тебя до конца, и я буду первым среди них. Я тащил тебя из Близнецов, рисковал жизнью, впервые убил человека только ради тебя! Сир Бринден прямо сейчас выжимает из людей все соки на веслах, прорываясь к Риверрану тоже только ради тебя. Война не окончена, мы не сдались!

Да, ты ошибся. Но невозможно жить и не совершать ошибок. Мы всё еще можем бороться. Мы будем следовать за тобой и биться, пока бьются наши сердца. Мы знаем, что только истинный Волчий Король может вернуть Винтерфелл и покарать Ланнистеров и Фреев. Ты не один, Робб. Позволь нам помочь тебе.

Оливар умолк. Тяжелое, прерывистое дыхание оруженосца эхом разнеслось по притихшей хижине. Он стоял перед своим королем, сжав кулаки, внутренне готовый ко всему: к ярости, к приказу уйти, к новому, еще более ледяному отчуждению.

Но Робб не отвернулся.

Оливар отчетливо увидел, как изменилось его лицо. Мертвая, застывшая маска безразличия вдруг дрогнула. Зрачки Робба резко расширились, вглядываясь в стоящего перед ним Фрея так, словно он видел его впервые. Потухшие глаза Волчьего Короля стремительно налились влагой, заблестев в полумраке хижины от невыплаканных, запертых глубоко внутри слез. В этот миг по нему было видно: внутри что-то перевернулось. Это уже не был тот безжизненный призрак, что сидел здесь пару минут назад.

Робб ничего не ответил. Он молчал.

Эта тишина длилась бесконечно долго. Снаружи все так же меланхолично шелестел болотный камыш, а в жаровне тихо потрескивали угли, но удушливое, ядовитое напряжение, царившее здесь две недели, наконец-то начало таять. Оливар терпеливо ждал, не смея пошевелиться.

И вот, когда тишина стала почти осязаемой, Робб медленно поднял голову. На его бледном, осунувшемся лице впервые за все это страшное время проступила слабая, едва заметная, но настоящая, живая улыбка Старков.

Он посмотрел Оливару прямо в душу и хрипло произнес всего одно слово:

— Спасибо.