Глава 18: Глава 18. В чужих руках

Глава 18. В чужих руках

272

0

Aот alex_plum
Поделиться

В подвальном зале нижнего яруса сводчатый потолок тонул в клубах чадящего факельного дыма. Вдоль стен молчаливо застыли латники в темных плащах, а у колонны двое дюжих псарей с трудом удерживали на коротких железных сворках оскалившихся охотничьих собак. Псы хрипели, скребли когтями обледенелый камень и косились на угол, где на полу темнела свежая лужа — кого-то здесь уже успели допросить до смерти.

 

Рамси сидел на тяжелой дубовой скамье у жаровни, закинув ногу на ногу и небрежно крутя в пальцах короткий сдирочный нож. На его широком лице не было и следа усталости — только лихорадочный, хищный блеск в водянистых глазах.

 

Робба грубо втолкнули в круг факельного света. Он споткнулся, сгорбился еще сильнее и замер, опустив голову и уставившись в выщербленные плиты пола. Руки в грязных рукавицах мелко подрагивали — то ли от ледяного сквозняка, то ли от показного страха.

 

Рамси медленно опустил нож и окинул его взглядом с ног до головы:

 

— Боб Эдсон.

 

Робб промолчал, лишь сильнее втянул голову в плечи.

 

— С побережья, — протянул бастард, и в его голосе послышалась ленивая, тягучая угроза. — Деревню сожгли железнорожденные. Горло полоснули. Выжил, прибился к конюшням, чистил навоз.

 

Рамси сделал паузу, разглядывая рваный шрам на шее конюха, видневшийся из-под засаленного воротника.

 

— А теперь мой отец мертв. И знаешь, что мне говорят сотники?

 

— Не знаю, милорд... — сипло, сдавленным голосом выдавил Робб, не поднимая глаз.

 

— Говорят, ты по ночам не спишь. Ходишь по дворам. Вынюхиваешь. Смотришь.

 

— Ноги болят, милорд, — Робб неловко переступил изувеченной ногой, судорожно сжав пальцы. — Ломит от стужи так, что лежать невмоготу. Бывает... выхожу на воздух.

 

Рамси подался вперед, уперев локти в колени. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели.

 

— В эту ночь тоже выходил?

 

— Выходил, милорд.

 

— И что ты видел?

 

— Темноту, милорд. Метель выла... дальше пяти шагов ничего не видать было.

 

Повисла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь глухим рычанием псов на сворке. Рамси не сводил с него взгляда. Долго, въедливо, словно пытаясь содрать взглядом кожу с чужого лица.

 

Рассудок говорил бастарду: жалкий хромой калека с перебитым горлом не смог бы бесшумно перерезать двоих опытных часовых и хладнокровно убить лорда Русе прямо за рабочим столом. Но звериное чутье Рамси, привыкшее чуять чужой страх, натыкалось на что-то странное — этот конюх дрожал, но в глубине его опущенных глаз не было той слепой, животной паники, какую источали остальные.

 

Рамси криво усмехнулся и откинулся назад:

 

— Я не думаю, что это ты.

 

Он легонько постучал плоской стороной ножа по своему бедру.

 

— Но ты мне пригодишься, калека. Будешь моими глазами и ушами в казарме. Кто шепчется по углам, кто прячет глаза, кто ночью не спит и чего-то ждет. Обо всем — сразу ко мне. Понял?

 

— Я... я постараюсь, милорд, — хрипло отозвался Робб.

 

— Постарайся, — осклабился Рамси, и в улыбке мелькнули белые зубы. — И помни: если хоть раз соврешь или утаишь что-то — я тебя не просто вздерну. Я тебя разберу. Медленно. По кускам. Проваливай.

 

Робб неуклюже поклонился, волоча ногу, развернулся и под конвоем латников вышел из подвала. Рука под плащом крепче сжалась в кулак. Смертельная петля затянулась еще на один оборот.

_____________________________________________________________

 

Винтерфелл напоминал растревоженное осиное гнездо: стражники группами ходили по галереям, на стенах удвоили дозоры, а из открытых дверей оружейной доносился непрерывный, скрежещущий визг точильных камней — люди Рамси готовились к резне или осаде.

 

Робб вернулся к работе на конюшне. Сгорбившись, волоча ногу сильнее обычного, он сгребал мерзлый навоз и колол лед в поилках для тяжелых рыцарских коней. Каждое движение выглядело неуклюжим, медлительным, жалким — идеальная маска для сломленного калеки.

 

Но чувства его были натянуты, словно тетива перед выстрелом.

 

Слежка началась почти сразу.

 

У входа в стойла то и дело маячил один и тот же человек — жилистый стрелок в протертом кожаном дублете с содранным человеком на груди. Он делал вид, что проверяет подпруги и точит охотничий нож, но не спускал глаз с Боба Эдсона. Чуть позже зашел конюший старшина и с напускной строгостью стал выспрашивать, из какой именно рыбацкой деревни на Каменистом Берегу тот сбежал и кто был его старостой.

 

Робб отвечал односложно, сипло кашляя и пряча лицо в обтрепанный шерстяной шарф. Ложь ложилась гладко, но он прекрасно понимал цену этим расспросам.

 

Выйдя во двор с деревянной лопатой, Робб на миг поднял взгляд к крытой галерее главного чертога.

 

Там, оперевшись на перила, стоял Рамси. Закутанный в тяжелый меховой плащ, новый лорд Винтерфелла неподвижно смотрел вниз, прямо на конюшни. Внизу, у коновязи, двое псарей выгуливали свору — поджарые, злые псы рыскали по снегу, жадно принюхиваясь к следам.

 

Капкан смыкался.

 

Рамси оставил его в живых не из жалости или доверия. Бастард просто играл с ним, как кот с полузадушенной мышью, и проверял реакцию. Еще день — и его происхождение начнут копать глубже, сопоставят шрамы, поднимут старые списки, а затем потащат на дыбу просто ради забавы.

 

Времени не оставалось вовсе. Уходить нужно было этой же ночью — любой ценой.

_____________________________________________________________

 

К сумеркам метель начала усиливаться, затягивая замок сизой морозной дымкой.

 

Робб тащил деревянную кадушку с овсом к дальним стойлам, когда в узком проходе между конюшней и псарней показалась сгорбленная, оборванная фигура. Тяжелый запах псины, сырости и застарелой грязи шел от нее за несколько шагов.

 

Теон брел, волоча ноги и прижимая к груди охапку прелой соломы для подстилок. Его лицо, иссушенное и бледное, походило на маску глубокого старика: запавшие глаза испуганно стреляли по сторонам, а изувеченные, скрюченные пальцы судорожно вцеплялись в стебли.

 

Они поравнялись в полумраке навеса.

 

Робб не поднял головы, методично хромая вперед и глядя исключительно под ноги. Но когда Теон оказался в шаге от него, он внезапно замедлил ход. На долю секунды его взгляд зацепился за фигуру Робба. В этих мутных, полных застарелого ужаса глазах на миг промелькнуло не безумие сломленного раба, а отчаянная, пугающая ясность.

 

Теон не остановился. Он даже не повернул головы, чтобы не привлечь внимания часовых на галерее, но, проходя мимо самого плеча Робба, едва заметно шевельнул разбитыми губами. Сквозь вой ветра донесся сухой, почти беззвучный шепот:

 

— Сегодня... Ночью. Иди.

 

И следом — едва уловимое движение подбородка в сторону темных входов в старые подвалы.

 

Робб не ответил, не вздрогнул и не сбился с хромого шага. Он молча прошел мимо, продолжая тащить кадушку в темный угол стойл.

 

Но внутри все окончательно встало на свои места.

 

Теон знал. Знал про лаз и понимал, что петля вокруг шеи конюха затягивается с каждым часом. В этом шепоте не было геройства или надежды на собственное спасение — только первый, робкий и пугливый шаг сломленного человека к искуплению.

 

Медлить дольше было нельзя. Этой ночью решится всё. Нужно снова попытаться уйти.

_____________________________________________________________

 

Ночь в лагере короля Станниса была похожа на ледяное безмолвие перед концом света. Стужа стояла такая, что древесные стволы в окрестном лесу лопались от мороза с сухим, пушечным треском.

 

Под полуразрушенным навесом у загона для скота было не укрыться от сквозняка. Оливар сидел на мерзлой земле, прижавшись плечом к Генри, пытаясь сохранить хотя бы крохи тепла. Связанные руки давно потеряли чувствительность, превратившись в два чужих, деревянных бруска.

 

Генри умирал.

 

Дыхание старого ветерана становилось всё более поверхностным, хриплым и редким. Кровь на рассеченном виске запеклась черной коркой, смешавшись с налипшей ледяной крошкой. Несколько часов он тихо бредил, вспоминая переправы через Трезубец и зовя кого-то из Риверрана, но к полуночи затих. Только слабая, едва заметная дрожь пробегала по телу, пока холод методично забирал жизнь, капля за каплей.

 

Перед самым рассветом Генри тяжело, со свистом выдохнул в последний раз и замер.

 

Оливар не шевелился. Он чувствовал, как тело старика рядом с ним медленно остывает, становясь таким же твердым и безжизненным, как промерзшая земля под ними. Слез не было. Внутри осталась только гулкая, выжженная ледяная пустота.

 

Утро началось без солнца — серая мгла лишь слегка посветлела над сугробами.

 

У коновязи неподалеку остановились двое латников в плащах с выцветшим пылающим сердцем. Они грели руки над чадящим факелом, переминаясь с ноги на ногу и негромко переговаривались:

 

— ...наши дозорные перехватили вороньего брата на тракте еще до рассвета, — глухо бросил один, сплевывая на снег. — В такую лютую вьюгу ни одна птица не долетит, замерзнет на лету. Вот заговорщики и снарядили верхового с запечатанной грамотой для Винтерфелла.

 

— И как этот дурак умудрился напороться прямо на наших? — хмыкнул второй, зябко кутаясь в овчину.

 

— А куда ему деваться? В снегах по брюхо только по тракту и проедешь. В этой белой мути он сбился с пути и выскочил прямо на наш передовой разъезд у озера. Конь загнан насмерть, сам парень синий.

 

— И что в грамоте?

 

— Лорд-командующий мертв. Джон Сноу.

 

Оливар медленно поднял голову. Взгляд остекленел, вперившись в спины стражников.

 

— Заговорщики со Стены зарезали бастарда прямо во дворе замка, — продолжил первый латник, понизив голос. — А всадника отправили к Болтонам — клясться в верности и нейтралитете. Мол, изменника покарали, а Дозор в войны лордов не лезет. Только теперь грамота на столе у короля Станниса.

 

Стражники зашагали дальше по насту, их голоса растворились в завывании ветра.

 

Оливар остался сидеть неподвижно, глядя в серую снежную муть перед собой. Руки онемели от тугих веревок. Один сын Неда Старка мертв, Робб в смертельной опасности, Рикон в плену, Бран, Арья и Санса неизвестно где, возможно, тоже мертвы. Надежда всё больше увядала.

_____________________________________________________________

 

После бесконечных недель качки в Узком море Солнечное Копье встретило Кивана Ланнистера слепящим, яростным зноем.

 

Воздух в гавани был густым, сухим и пах раскаленным камнем, смолой, солью и горьковатой цедрой красных апельсинов. Солнце безжалостно палило, превращая багровый бархатный дублет Кивана в раскаленную броню.

 

Спустившись по шаткому трапу на каменную пристань, Киван тяжело оперся на трость и промокнул льняным платком покрытый потом лоб. Его сопровождали лишь шестеро гвардейцев Утеса Кастерли — в начищенных латах и львиных плащах они выглядели здесь чужаками, изнывающими под дорнийским пеклом.

 

Никакой торжественной встречи не было.

 

Вместо лордов или членов правящего дома у причала их ждал лишь немногословный сотник в чешуйчатом панцире из меди и песчаном шелковом тюрбане, скрывавшем нижнюю часть лица. Позади него застыли копейщики с круглыми щитами, на которых пламенело пронзенное копьем солнце Мартеллов. Во взглядах стражи читалась неприкрытая, застарелая ненависть: для них любой Ланнистер пах кровью Элии и ее детей.

 

Киван расправил плечи, стараясь держаться с тем невозмутимым достоинством, которому всю жизнь учился у брата:

 

— Я прибыл от имени регента и десницы короля. Мне нужна немедленная аудиенция с принцем Дораном Мартеллом по делам государственной важности.

 

Сотник даже не склонил головы. Он медленно окинул взглядом знатного гостя, задержавшись на золотом льве на груди Кивана, и ответил глухим, тягучим голосом:

 

— Его светлость принц Доран нездоров. Подагра терзает его ноги, и он не принимает послов.

 

— Это не терпит отлагательств, — с нажимом произнес Киван, и в его голосе прорезалась сталь. — Речь идет о безопасности Семи Королевств и союзе корон.

 

— Принц извещен о вашем прибытии, милорд, — без тени почтения отозвался дорниец, указав копьем в сторону закрытых носилок у выхода из порта. — Вам отведены покои в гостевом крыле Старого замка. Ждите. Когда принц сочтет возможным вас выслушать — за вами пришлют.

 

Дорнийские копейщики сомкнули строй, отрезая Кивану путь к набережной.

 

Киван стиснул пальцы на набалдашнике трости так, что побелели костяшки. Это было расчетливое, намеренное унижение — заставить брата Тайвина Ланнистера мариноваться в душных покоях под присмотром враждебной стражи, словно жалкого просителя.

 

Но выбора не было. Королевская Гавань висела на волоске, и Кивану оставалось лишь проглотить гордость и терпеть.

_____________________________________________________________

 

Скалистый берег Мыса Гнева встретил войско изгнанников глухим ревом штормового прибоя и сырым, пронизывающим до костей соленым ветром.

 

Побережье у подножия утесов гудело, как растревоженный муравейник. Десятки тяжелых плоскодонных баркасов и шлюпок один за другим со скрежетом врезались в мелкую мокрую гальку. Наемники Золотых Мечей, по пояс в ледяной пене, сноровисто вытаскивали на сушу канаты, выгружали обитые железом сундуки, связки копий и бочонки с солониной. С барж с диким ржанием и плеском спускали на берег боевых коней — животные пугливо храпели, оступаясь на скользких камнях.

 

На ветру хлопали золотые знамена отряда, а вокруг спешно разбиваемого лагеря уже поднимались штандарты с позолоченными черепами павших капитан-генералов, тускло поблескивавшими под серым низким небом Вестероса.

 

Джон Коннингтон стоял на высоком каменистом выступе, глядя вверх.

 

Там, на головокружительной высоте красноватых скал, над серой морской пеной высились башни Грифоньего Гнезда — его родового замка, отнятого Робертом Баратеоном почти два десятка лет назад. Стены древней твердыни казались продолжением самого утеса, неприступные и грозные. В груди лорда Джона жгло глухой, застарелой болью: изгнание закончилось, он вернулся домой, но цена этой земли теперь измерялась исключительно сталью и кровью.

 

Рядом с ним на скалу легко взбежал Юный Гриф.

 

Ветер трепал его синие волосы, открывая высокий чистый лоб и темно-фиолетовые глаза, в которых не было ни капли страха. Юноша смотрел на твердыню с жадным, хищным блеском истинного полководца.

 

— Стены старые, сложены на века, — глухо произнес Коннингтон, кутаясь в плащ с вышитыми грифонами. — Гарнизон в замке немногочислен, но они успели поднять мост и закрыть ворота. Если пойдем на приступ по узкому хребту — умоемся кровью. Придется рубить лес, вязать лестницы и брать их измором. Возьмем за неделю.

 

Гриф медленно покачал головой, не отрывая взгляда от башен:

 

— У нас нет недели, лорд Джон. Каждый день промедления дает Грифоньему Гнезду и Штормовому Пределу время собрать мечи и поднять замки по всей марке.

 

Он резко повернулся к Коннингтону, и в его голосе зазвенела жесткая командная уверенность:

 

— Не за неделю. Мы возьмем его быстрее. К завтрашнему рассвету Грифонье Гнездо должно быть нашим. Прикажите сержантам готовить штурмовые крючья и отбирать лучших стрелков. Вестерос должен узнать, что дракон вернулся не для того, чтобы стоять лагерем под стенами.

 

Коннингтон посмотрел на воспитанника. На лице старого рыцаря промелькнула суровая тень гордости.

 

— Да будет так, мой принц, — тихо ответил он и махнул рукой командирам внизу, отдавая приказ готовиться к молниеносной атаке.

_____________________________________________________________

 

Тирион высадился на берегу недалеко от Миэрина, порт уже несколько недель как перестал принимать корабли. Город встретил Тириона запахом нагретой терракоты, пряностей и застарелой гари. Над огромными стенами высились исполинские ступенчатые пирамиды из разноцветного кирпича, а над главной из них — Великой пирамидой — трепетало на ветру трехглавое драконье знамя Дейнерис Таргариен.

 

У массивных городских ворот толпилась пестрая толпа: смуглые торговцы в тогах, рабы в лохмотьях, наемники и крикливые погонщики мулов.

 

Когда подошла очередь Тириона, медноголовый стражник в чешуйчатом доспехе преградил им путь копьем и смерил карлика тяжелым взглядом:

 

— Кто ты? Откуда?

 

Тирион уже открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь язвительную шутку, но молчаливый верзила Иллирио сделал шаг вперед, заслонив его своей широкой спиной, и сунул под нос стражнику медную бляху с печатью пентошийского магистра:

 

— Он со мной. Помощник писца. Идет по торговым делам магистра Мопатиса.

 

Стражник прищурился, оглядел печать, затем сплюнул под ноги и небрежно махнул копьем:

 

— Проходите.

 

Они миновали тенистый свод ворот и вышли на залитую солнцем торговую площадь. Смуглый телохранитель наклонился к самому уху Тириона и глухо прорычал:

 

— Ты не знаешь Миэрин, полумуж. Держи язык за зубами. Сейчас здесь чужаков ненавидят больше, чем чуму. Сболтнешь правду — тебя вышвырнут за ворота собакам. Или чего похуже сделают.

 

— Значит, ты теперь моя нянька? — фыркнул карлик, семеня рядом и утирая пот со лба.

 

— Скорее, твоя тень, — сухо отрезал верзила.

 

Они лавировали среди пестрых рядов рынка. Город казался пороховым погребом, готовым вспыхнуть от малейшей искры. Наемник Иллирио не переставал вглядываться в лица толпы, негромко комментируя увиденное:

 

— Королева заперла город, объявила войну господам. Рабовладельцев согнали с пирамид, но их люди никуда не делись. Каждый день — трупы в переулках, доносы, стража на каждом перекрестке. Город кипит.

 

— Похоже на Королевскую Гавань, — хмыкнул Тирион, глядя на патрули в медных шлемах. — Только здесь куда жарче.

 

— Здесь даже жара убивает, если не успеешь спрятаться, — буркнул телохранитель.

 

Они свернули в более узкую улицу между высокими кирпичными стенами складов. Тирион бросил на спутника пытливый взгляд:

 

— А теперь скажи начистоту, громила. Зачем Иллирио так печется о моей шкуре? Просто потому, что я показался ему забавным собутыльником?

 

Человек магистра открыл рот, чтобы ответить, — и в этот же миг воздух прорезал тонкий, едва слышный свист.

 

Короткий метательный клинок с глухим влажным стуком вонзился наемнику прямо в горло.

 

Глаза верзилы полезли на лоб. Он захрипел, выронил сумку и с размаху рухнул на колени, судорожно зажимая фонтанирующую рану руками.

 

Толпа на улице взорвалась истошными криками.

 

Тириона сшибли с ног — чье-то тяжелое плечо толкнуло его в пыль. Он кубарем покатился по камням, и прямо в то место, где он только что стоял, со звоном вонзился второй нож, выбив каменную крошку. Из тени лавок метнулись две юркие, бесшумные тени в надвинутых капюшонах — слишком быстрые и не по-детски безжалостные. Ловкие «пташки» Вариса не оставляли хвостов и не прощали беглецов.

 

Один из убийц уже занес тонкий стилет над сбитым с толку карликом, когда улицу сотряс синхронный, тяжелый топот железа.

 

— Лок! — раздался резкий гортанный окрик.

 

Стену переулка мгновенно перекрыла шеренга Безупречных. Круглые бронзовые щиты сомкнулись с металлическим лязгом, а длинные копья синхронно ударили вперед. Один из нападавших напоролся прямо на острие, второй метнулся по глиняной стене вверх и растворился на плоских крышах.

 

Двое евнухов заломили Тириону руки за спину, вздернув его на ноги так резко, что затрещали суставы, и без единого слова поволокли прочь от застывшего в луже крови наемника.

_____________________________________________________________

 

Тириона грубо толкнули на деревянную лавку. Перед ним стоял десятник Безупречных — неподвижный, с лицом, высеченным из камня, и холодными, лишенными эмоций глазами.

 

— Кто ты? — голос евнуха звучал абсолютно ровно. — Почему чужаки пытались убить тебя на улицах королевы?

 

Тирион поморщился, потирая ноющие плечи:

 

— Я прибыл из Вестероса. И мои враги — это исключительно мое личное дело.

 

— В Миэрине всё — дело королевы, — отчеканил воин, даже не моргнув.

 

— Тогда отведи меня к ней, — огрызнулся карлик. — Мне нужно говорить с Дейнерис Таргариен. Немедленно.

 

— Королева не принимает уличных бродяг. Отвечай, кто ты, или пойдешь в яму.

 

Тирион тяжело вздохнул, выпрямился, насколько позволял его рост, и вскинул подбородок:

 

— Я — Тирион из дома Ланнистеров. Если это имя хоть что-то говорит твоим отрезанным ушам.

 

Безупречный на секунду замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но он медленно повернулся к стоявшему у дверей часовому:

 

— Позовите сира Барристана. Он из Закатных земель. Пусть взглянет на этого человека.

 

Дверь караульной отворилась через несколько минут.

 

На пороге стоял пожилой рыцарь. Волосы его были белы как снег, но осанка оставалась безупречно прямой, а в ясных глазах читалась старая закалка Семи Королевств. На нем был легкий пластинчатый доспех с белым плащом.

 

Барристан Селми сделал шаг вперед, опустил взгляд на сидевшего перед ним карлика — и его брови медленно поползли вверх.

 

— Тирион Ланнистер... — негромко, с неподдельным изумлением произнес старый рыцарь.

 

— Сир Барристан, — Тирион криво, устало усмехнулся. — Рад видеть знакомое благородное лицо в этом осином гнезде.

 

Барристан нахмурился, в его взгляде мелькнуло подозрение и настороженность:

 

— Что вы делаете в Миэрине, милорд? После всего, что произошло в столице?

 

Тирион оперся ладонями о колени и подался вперед:

 

— Я приехал говорить с вашей королевой, сир Барристан.

 

— О чем же?

 

— О том, как вернуть ей Железный трон.

_____________________________________________________________

 

Утро принесло в лагерь не рассвет, а леденящий душу ужас.

 

Оливар, закоченевший до полусмерти рядом с безжизненным телом Генри, очнулся от гула сотен голосов, нарастающего в центре лагеря. Это не был обычный шум солдатского построения. В воздухе звенела истеричная, надрывная нота, перемежаемая монотонным, ритмичным пением людей королевы и жрецов Владыки Света.

 

А затем сквозь завывание ветра донесся пронзительный, тонкий детский крик, от которого кровь застыла в жилах. Следом раздался истошный женский вой — королева Селиса кричала так, словно из нее заживо выдирали душу.

 

В серой снежной пелене над королевским шатром взметнулось багровое, яростное зарево. По округе быстро разнесся тошнотворный дух горящего дерева и паленого мяса.

 

Лагерь словно взорвался изнутри. До слуха Оливара долетали дикие вопли, ругань и звон обнажаемой стали: наемники-южане кричали на рыцарей, горцы плевали в огонь и проклинали чужого бога. Начался раскол. Сотни людей, обезумев от увиденного, побросали знамена, похватали уцелевших коней и мешки с остатками провизии и ринулись прочь в лес, проклиная короля, сжегшего собственную кровь.

 

И в этот же момент произошло то, от чего мороз пошел по коже: буран, терзавший лагерь неделями, начал стихать.

 

Ветер внезапно опал, оставив после себя вязкую, мертвую тишину. Воздух вокруг стал быстро, неестественно теплеть. С обледенелых балок навеса сперва закапала, а затем хлынула ручьями талая вода. Плотный полутораметровый наст на глазах превращался в тяжелую, чавкающую кашу. Стены зимы дрогнули, но за эту оттепель была заплачена страшная цена.

 

Станнис, глядя на тающий снег и расколотое, тающее войско, понял, что штурмовать Винтерфелл с горсткой обезумевших людей — бессмысленная гибель. Прозвучал сухой приказ: повернуть остатки колонн на юго-восток, к Белой Гавани. Там, в глубоководном порту лорда Мандерли, король рассчитывал реквизировать торговые когги и морем увести уцелевшие мечи на Драконий Камень для новой войны. Виман Мандерли держал номинальную присягу Болтонам лишь на словах — Станнис рассчитывал, что мешать уходу королевских остатков старый лорд бы не стал.

 

К концу дня лагерь окончательно обезлюдел.

 

Вокруг царило мертвое запустение. Покосившиеся шатры хлопали на легком ветру, брошенные повозки вязли в раскисшей грязи, кое-где шипели в лужах залитые водой кострища. На всем обозримом пространстве не осталось ни единой живой души — лишь трупы павших лошадей и брошенное в спешке тряпье.

 

Про пленных у загона никто так и не вспомнил.

 

Оливар задыхался. Ледяное оцепенение сменилось жгучей болью в оттаивающих пальцах. Понимая, что в этой мертвой тишине его ждет лишь голодная смерть рядом с окоченевшим Генри, Оливар прижался спиной к столбу и начал искать то, что заметил почти сразу, как его пленили. За запястьями, в старом, растрескавшемся дереве, темнела глубокая расщелина с острыми, расщеплёнными краями. Он нащупал её онемевшими пальцами, зацепил верёвку за выпирающий край и принялся остервенело водить руками вверх-вниз.

 

Пенька цеплялась за щепу, лопалась по волокнам, резала кожу до живого мяса. Тёплая кровь текла по ладоням, смешиваясь с грязью и талой водой, но боль только подстёгивала. Оливар рвал и рвал, борясь за каждый дюйм свободы.

_____________________________________________________________

 

Ночь опустилась на Винтерфелл густой, липкой тьмой.

 

Замок затих, но это было тревожное, обманчивое затишье. Робб дождался часа совы, когда казармы погрузились в тяжелый сон, и бесшумной тенью выскользнул за порог. Сапоги в суконной обмотке не издавали ни звука. Он миновал темный угол кузницы и нырнул в низкую арку, ведущую в подземные лабиринты.

 

В подвалах стояла глухая тишина, нарушаемая лишь мерным падением капель с замшелых сводов.

 

Прижимаясь плечом к ледяной кладке, Робб быстро продвигался вперед, считая повороты и вслушиваясь в каждый шорох. У дальнего тупика, где накануне засели караульные латники, никого не оказалось — лишь брошенные бочонки и чадящая зола в жаровне. Дорога к заветному пролому в фундаменте внешней стены была открыта.

 

Робб опустился на колени в сырую земляную жижу и нащупал узкую, уходящую под уклон расщелину в вековом камне. В лицо пахнуло свежим ночным воздухом.

 

Спрятав полы плаща, он протиснулся внутрь. Острые камни драли плечи и локти, мерзлая глина липла к одежде, дыхание с хрипом вырывалось из груди, но он упрямо полз вперед.

 

Оставалось всего несколько футов. Впереди уже забрезжил серый сумрак ночи и показался край сугроба за внешней стеной замка.

 

Робб вытянул руку, пальцы коснулись сырого снега снаружи — и в этот же миг прямо перед самым лазом с глухим хрустом опустился тяжелый кованый сапог.

 

Сверху упала темная тень.

 

— Ты что здесь делаешь? — раздался резкий, ледяной голос прямо над ним.

 

Робб замер.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

18 из 25