Глава 5: 5 глава

Гоголь

Понедельник, 24 сентября, 16:00.

Николай и Фёдор выходят на опустевшую парковку и останавливаются в нерешительности. Коля знает Федю с детского сада, хотя они и не были близкими друзьями. Однако сейчас Гоголю совсем не странно находиться в обществе этого «ходячего справочника». После всего произошедшего с ними, ему даже становится немного комфортнее.

Достоевский осматривается, будто только сейчас понимает, где находится:

— Я же не на машине, — бормочет он. — Меня должны были подвезти до «Наги-Кофе». Что-то в его голосе заставляет Колю задуматься: похоже, у него действительно важное дело.

У Коли запланирована деловая встреча, посвящённая его продукции. Но, кажется, сейчас не самое подходящее время для этого.

— Тебя подвезти? — предложил Николай, кивком указывая на свой белоснежный, неубиваемый индийский мотоцикл Bajaj Boxer 150.

— Даже не думай сажать меня в эту колесницу смерти. Ты хоть представляешь, скольких она уже унесла? У меня нет ни малейшего желания пополнять эту скорбную статистику. Вид у нее такой, будто она сейчас развернёт передо мной свиток с перечнем всех жертв — и будет с торжественным видом зачитывать каждую фамилию. Я серьёзно. – Фёдор окинул одновременно обеспокоенным и осуждающим взглядом.

– Как хочешь, – усмехнулся Николай. Он понимал, что нужно было оставить Фёдора и поехать домой, но сейчас он не был готов к этому. Прислонившись к бетонной стене школы, он достал из кармана фляжку «Джим Бима», открутил крышку и протянул её Фёдору:

– Выпьешь?

Он скрещивает руки на груди, холодно усмехаясь, и в его взгляде мелькает то самое выражение, с каким он обычно смотрит на чужую безрассудность — будто перед ним не человек, а капризный ребёнок, решивший испытать терпение судьбы:

— Ты всерьёз? Сначала спиртное на территории школы, потом — в эту машину смерти лезть? Ты будто нарочно ищешь способ сократить себе век. Или тебе просто нравится испытывать пределы человеческой глупости?

– А ты знаешь, что ты до смешного серьёзен?– На самом деле Коля и не думал предаваться хмельному разгулу — фляжку он стащил у отца нарочно: пусть тот не пьёт, а сам Коля забыл что взял ее.. Но отчего-то сейчас ему было до нелепого весело поддевать Фёдора, ловить в его взгляде тень сдержанного раздражения и будто бы подпитываться этим тихим противостоянием.

Коля уже был готов убрать флягу обратно в карман, но тут Фёдор морщит лоб и протягивает руку:

– А, чёрт.. Почему бы и нет? – Он прислоняется спиной к стене рядом со мной и сползает вниз на землю и берет фляжку. Он пьёт неожиданно долго. И Гоголь ухмыляется. Уж больно красивая картина. Фёдор заметив его взгляд убрал флягу ото рта.

– Так что.. это.. было?– Федя переводит дыхание.

Гоголь пододвигается ближе и берёт флягу и делает глоток. – Понятия не имею. – сказал он оторвавшись от напитка

.

– Вид у него был будто он вот вот отправится на тот свет. Тебе не показалось? – он посмотрел на флягу.

– Ага – небрежно сказал тот.

Гоголь уже забыл какой Федя зануда. Но он, отдать ему должное, не такой уж и скучный как оказалось. Они молча сидят наблюдая как с парковки уезжают последние машины и Фёдор время от времени потягивает их фляжки. Наконец Гоголь забирает у него флягу и поражается как она опустела. Вряд ли Фёдор привычен к спиртному. Он наверняка будет из тех людей что либо не пьют вообще либо пьют вино. Николай кладёт флягу в карман. Фёдор дёрнул его за рукав.

– Мне надо ехать домой – вздохнул он.

– Предложение подвезти еще в силе – улыбнулся Гоголь ждав что он скажет нет, но он отвечает:

– А почему бы и нет? – и протягивает руку. Он спотыкается когда Коля помогает ему встать. Гоголь и не догадывается что алкоголь уже начнёт действовать через пару минут, видимо не дооценил фактор малого веса и худоты Федора.

– Где ты живёшь? – спрашивает Николай садясь с седло и вставляя ключ

– Яматэ The Bluff street 234, пара километров отсюда. Это напротив Motomachi Park. – сказал Фёдор.

Это богатый район. А как же! Обычно Коля не возит никого на своём мотоцикле, но сегодня он решил сделать исключение и предложил Феде прокатиться. У Коли нет второго шлема, поэтому он отдал свой Фёдору. Федя с радостью принял шлем, надел его и удобно устроился позади Николая. Он приобнял друга за спину, но сделал это слишком крепко, и Коля усмехнулся. Фёдор отпрянул и, задумавшись, стряхнул с себя воображаемую пыль пытаясь придать себе независимый вид.

— Только не гони, прошу. Держи скорость в узде, — Фёдор чуть хмурится, будто каждое слово даётся ему нелегко, и крепче сжимает край сиденья, словно пытаясь удержать не только себя, но и саму эту неукротимую стихию, что вот-вот сорвётся с места. — Эта машина и без того слишком охотно играет со смертью. Не стоит подталкивать её к новой партии.

Николаю было бы приятно подшутить над другом ещё немного, но вместо этого он выезжает с парковки в два раза медленнее обычного. Фёдор, хоть Николай и не ожидал такого, ещё сильнее прижимается к его спине. Так они и едут: голова Фёдора в шлеме прижата к спине Николая, и Коля готов поспорить на тысячу долларов, что глаза его друга были закрыты всю дорогу, пока они не подъехали к дому.

Дом Федора оказался именно таким, как ожидал Коля – большой старинный викторианский особняк с аккуратно подстриженной лужайкой и группами деревьев и цветов, которые были незнакомы Николаю. Перед домом стоял чёрный внедорожник Volvo XC60. Федя слез с мотоцикла и попытался снять шлем. Гоголь, не раздумывая, расстегнул застёжки и помог другу снять шлем. Федя, глубоко вдохнув, перевел дыхание и поправил пиджак.

–Жуть какая… – Фёдор дёрнулся, услышав звонок. – Да где же этот рюкзак?!

– У тебя на спине – усмехнулся Коля.

Фёдор швыряет рюкзак на траву, будто тот вдруг стал нестерпимо тяжёл, и выдёргивает телефон.– Да? Да, слушаю… Ага, Фёдор. – Голос у него нарочно бодрый, чуть торопливый, будто он изо всех сил старается, чтобы в нём не проскользнуло ни капли того, что ворочается внутри. – Что?.. А… – На секунду он замирает, и в этом мгновении вся его напускная лёгкость даёт трещину, но он тут же её замазывает:

– Да, понял. Спасибо, что позвонили.– Фёдор опускает руку с телефоном, экран темнеет. Он стоит, глядя на Колю, и старательно разглаживает лицо, прячет глаза, будто боится, что по ним всё прочитают. Только в лиловых зрачках, если всмотреться, мелькает что-то острое, выжженное: фанатичность, печаль и эта самая горькая правота, которую он ни за что не хочет показывать.

– Коль, – говорит он глухо, ровно, без надрыва, будто вбивает в воздух тяжёлое, неотменимое слово, – Дазай мёртв.