Глава 7: глава 5

Улыбка, что изогнула губы Клевера, когда он шёл прочь от поляны, на которой оставил мёртвого Ржавника, была странной. В ней смешались горечь и торжество, облегчение и глубокая, жгучая боль. Он не чувствовал ни раскаяния, ни страха. Только глухое, почти приятное опустошение после того, как свершилось задуманное. Его мощные лапы несли его по знакомым тропам, сквозь лесную чащу, к его одинокому логову, что стало его убежищем и его тюрьмой.
Когда он вошёл в свою нору, густой, тяжёлый воздух обволок его. Он рухнул на подстилку из сухой травы, и его тело, привыкшее к долгим переходам и резким броскам, теперь расслабилось, но разум продолжал свой бег. Воспоминания нахлынули волной, тёплые и холодные одновременно, словно ручей, в котором смешались талый снег и весеннее солнце. Они были подобны обломкам старого дерева, вынесенным на берег бурей, каждый из которых нёс в себе отголоски прошлой жизни.
Первые дни после изгнания были туманом боли и отчаяния. Клевер, бывший травник, который всю свою жизнь посвятил исцелению, теперь был неспособен исцелить самого себя. Его тело функционировало на автопилоте: лапы переставлялись, лёгкие вдыхали и выдыхали воздух, глаза сканировали окружающий мир. Но разум был затуманен шоком и невыносимым горем. Образ Ивы, её серебристая шерсть, её глаза, полные слёз, её округлившийся живот – всё это пульсировало перед его внутренним взором, причиняя физическую боль. Его волчата, ещё не рождённые, но уже такие реальные в его сердце, были отняты у него. Это было не просто изгнание из стаи; это было изгнание из самой его сути, из будущего, которое он так отчаянно, но тайно создавал.
Он блуждал без цели, лишь инстинкт гнал его всё дальше от привычных границ. Он не думал об охоте, не искал укрытия. Голод, жажда, усталость – всё это было ничто по сравнению с пустотой в его груди. Он, когда-то мастер лесных троп и секретов, теперь спотыкался о корни, царапался о кусты, не замечая ничего вокруг. Ему было всё равно. Пусть смерть придёт, пусть закончит эту агонию. Но его сильное, здоровое тело отказывалось сдаваться. Оно продолжало двигаться, несмотря ни на что.
Постепенно, очень медленно, пришло осознание. Осознание голода, пронизывающего холода ночей, жгучей жажды. Инстинкт выживания, глубоко укоренившийся в каждом живом существе, начал брать верх над отчаянием. Клевер был травником, а значит, он был знатоком леса. Он знал, какие ягоды можно есть, где найти чистую воду, какие корни выкопать, чтобы хоть немного заглушить голод. Он начал машинально собирать съедобные растения, его движения были медленными и неуверенными, но они были. Он пил из холодных ручьёв, и ледяная вода, казалось, вымывала часть боли, заменяя её острым осознанием реальности.
Его навыки травника, когда-то используемые для блага других, теперь стали инструментами сугубо личного выживания. Он больше не искал ромашку для волчат, чтобы облегчить боль в животе, или кору ивы для старых воинов, чтобы снять ломоту в суставах. Теперь он искал дикий чеснок, чтобы отогнать паразитов, или горькие корни, чтобы утолить голод, когда добычи не было. Он стал жить по законам дикой природы, где каждый сам за себя, где нет ни сострадания, ни помощи.
Охота. Это было самым сложным. Клевер, как травник, никогда не был охотником в прямом смысле этого слова. Он знал повадки животных, но его лапы не были отточены для погони, его челюсти – для смертельного укуса. Он был наблюдателем, а не убийцей. Но теперь выбора не было. Он должен был есть, чтобы жить.
Его первые попытки были неуклюжими, провальными. Мелкие грызуны, юркие птицы – все они ускользали от его массивного, неумелого тела. Несколько раз он проводил часы, выслеживая зайца, лишь для того, чтобы тот с лёгкостью убежал в последний момент. Разочарование и голод терзали его. Но каждый провал был уроком. Он начал учиться. Учился быть бесшумным, сливаться с тенями, использовать ветер, чтобы его запах не достиг добычи. Он наблюдал за другими хищниками – лисами, рысями, даже другими одинокими волками, которых изредка встречал. Он подражал их движениям, их тактике.
Шли месяцы. Его тело изменилось. Оно стало крепче, мускулистее, его движения – отточеннее, проворнее. Когти, когда-то тупые от копания корней, теперь были острыми от преследования добычи и взбирания по скалам. Его взгляд, когда-то мягкий и понимающий, стал острым, проницательным, постоянно сканирующим окружающее пространство на предмет опасности или пищи. Он стал мастером маскировки, его бурая шерсть, когда-то заметная среди снега, теперь сливалась с землёй, с листвой, с тенями.
Он нашёл себе логово – глубокую нору под корнями сосны. Дуб стоял на крутом склоне, откуда открывался вид на широкую долину, и в то же время был окружён густыми зарослями, что делало его практически невидимым. Внутри Клевер обустроил себе убежище: выстелил пол сухими листьями и мхом, принёс несколько гладких камней, которые нагревались на солнце и отдавали тепло ночью. Это было его крепостью, его единственным домом, его тюрьмой.
Но физическая адаптация была лишь одной стороной жизни. Гораздо сложнее была адаптация к одиночеству. Он, волк – существо социальное, рождённое для жизни в стае, для общения, для любви. Теперь он был один. Дни были полны молчания, нарушаемого лишь шелестом листьев, пением птиц или его собственным дыханием. Ночи были ещё тяжелее, когда тишина леса казалась оглушительной, и его разум возвращался к воспоминаниям, словно к обрывкам старой, разорванной песни.
Он часто сидел у входа в нору, глядя на звёздное небо. Каждый мерцающий огонёк напоминал ему о глазах Ивы. Он вспоминал её смех, её прикосновения, тепло её тела рядом. А потом приходила жгучая боль – боль от потери, боль от осознания, что он больше никогда не сможет её обнять, не сможет почувствовать её запах. Эта боль постепенно трансформировалась в глубокую, затаённую ярость. Ярость на тех, кто отнял у него всё. Ярость на закон, который разрушил его жизнь. Ярость на самого себя за то, что был слишком слаб, чтобы противостоять.
Иногда, в самые тёмные ночи, он подходил к границам Ветряной Стаи. Скрываясь в тенях, он часами наблюдал за лагерем. Ему было больно видеть знакомые морды, слышать голоса, которые когда-то были частью его жизни. Но сильнее боли было жгучее желание увидеть их. Своих волчат.
Первый раз он увидел их, когда они были ещё совсем крошечными, пушистыми комочками, играющими у палатки молочных волчиц. Его сердце, казалось, остановилось, а затем забилось с утроенной силой. Он узнал их. Один, серебристый и ловкий, был похож на Иву. Другой, покрепче, с бурой шерстью, был вылитым им. И третья, маленькая волчица, с глазами цвета янтаря. Это были его дети. Его кровь. Его надежда.
Он видел Иву. Она была измождена, но её глаза горели любовью к волчатам. Он видел, как другие волки обходят её стороной, как шепчутся за её спиной, как её волчата играют в стороне от других. Позор изгнания пал и на неё, и на них. И это было невыносимо. Он, Клевер, бывший травник, который должен был защищать, не смог этого сделать. Его изгнание не спасло их от осуждения, а лишь оставило их уязвимыми.
С этого момента его существование изменилось. Он перестал быть просто изгнанником, борющимся за выживание. Он стал тенью. Призраком, что оберегает свою семью издалека. Его походы к границам стали регулярными. Он изучил каждый куст, каждое дерево, каждую тень на пути к лагерю. Он стал мастером бесшумного передвижения, его мощное тело двигалось с грацией и ловкостью, которые никто бы не ожидал от бывшего травника. Его нос, когда-то различавший сотни трав, теперь различал десятки запахов волков, их настроение, их перемещения. Его слух улавливал самый тихий шорох, самый отдалённый крик.
Он видел, как его дети росли, как играли, как учились охотиться. Он видел их радости, их печали, их маленькие раны, которые Ива сама лечила. И каждый раз, когда кто-то из волков стаи пренебрежительно смотрел на них, или когда он слышал шёпот о «детях травника», ярость в его груди разгоралась с новой силой.
Он стал планировать. Его разум, когда-то занятый рецептами исцеления, теперь был занят стратегиями защиты и возмездия. Он учился распознавать слабые места в обороне стаи, предугадывать маршруты патрулей, находить лазейки. Он снова начал собирать травы, но уже с другой целью. Аконит, белладонна, болиголов – травы, которые раньше он использовал только в микроскопических дозах для облегчения боли, теперь стали потенциальным оружием. Он изучал их действие, их силу, их смертоносные свойства. Он экспериментировал на мелких животных, наблюдая за их реакцией, за скоростью наступления паралича, за продолжительностью агонии. Его сердце не дрогнуло. Сострадание умерло в нём давно.
Спустя дни Клевер превратился в нечто большее, чем просто волк. Он стал лесным духом, воплощением дикой, неукротимой мести. Его шерсть, когда-то мягкая, теперь стала жёсткой и спутанной, его морда – изборождена шрамами от стычек с дикими зверями. Его глаза, янтарные и глубокие, горели теперь холодным, расчётливым огнём. Он стал тем, кого боялись.
Клевер жил в изоляции, но его мир был наполнен ими – Ивой и их волчатами. Они были его единственной связью с миром, его единственной причиной для существования. Его любовь к ним, искажённая и мрачная, стала движущей силой его новой жизни. Он поклялся, что никто больше не причинит им боль. Никто. И эта клятва была выгравирована в его сердце огнём.
Однажды ночью, он стал свидетелем того, как Воронушка, его сын, пытался присоединиться к другим молодым волкам во время тренировки. Он был силён, быстр, но его движения были неуклюжими. И он видел, Лесок, тогда ещё молодой, но уже самоуверенный воин, толкнул Воронушку, заставив его упасть. Он видел смех Ржавника, унижение на морде его сына. И его сердце сжалось. Он хотел броситься на них, разорвать всех в клочья, но сдержался. Время ещё не пришло.
Клевер знал, что его путь – это путь тени. Он не мог открыто вернуться в Стаю, не мог обнять своих волчат. Он был изгнанником, убийцей в их глазах. Но он мог быть их защитником. Из тени, из глубины леса. И он будет. Он будет их ангелом-хранителем, их молчаливым мстителем.
Каждая охота, каждая схватка за территорию, каждое одинокое бдение под звёздным небом – всё это оттачивало его инстинкты, укрепляло его решимость. Он стал частью леса, сливаясь с ним, становясь его дикой и непредсказуемой силой. Он больше не был травником, не был волком стаи. Он был Клевером, изгнанником, мстителем. И он ждал своего часа. Он ждал момента, когда кто-то снова посмеет прикоснуться к его крови. И когда этот момент настал, когда Ржавник, глупый и самоуверенный, причинил боль его маленькой Речушке, Клевер не колебался. Он был готов. Его новая жизнь, жизнь вне племени, подготовила его к этому. Она сделала его тем, кем он должен был стать – неумолимой тенью, что оберегает своих любыми средствами, даже если эти средства были окрашены в багровые тона мести.

Клевер снова ждал. Он сидел на границе территории, там, где лес начинал редеть, уступая место небольшой поляне, наполненной целебными травами. Этот участок был ему хорошо знаком – здесь росли редкие экземпляры окопника, что помогал заживлять кости, и плантации подорожника, незаменимого при порезах. Его мощное тело было неподвижно, сливаясь с тенью могучего дуба. Только янтарные глаза внимательно следили за каждым шорохом, за каждым колебанием воздуха. В его ожидании не было нетерпения, лишь холодная, расчётливая уверенность. Он знал, что тот, кого он ждал, придёт.
И вот, спустя некоторое время, из-за густых кустов показался знакомый силуэт. Грустный Коговый. Он двигался несколько неуклюже, его нос был опущен, а взгляд рассеян. Видно было, что он погружён в свои мысли, в обычную грусть. Коговый медленно подошёл к зарослям трав, принюхался и начал неспешно собирать их, не обращая внимания на окружающее. Его движения были привычными, но чуть менее аккуратными, чем того требовал сбор. Он явно не был в своей лучшей форме.
Клевер наблюдал за ним с лёгкой тенью былой привязанности. Коговый всегда был хорошим учеником, старательным, хоть и немного рассеянным. Он помнил, как учил его различать травы по запаху, по форме листа, по силе действия. И сейчас, видя, как Коговый неуклюже смешивает разные виды, Клевер не мог удержаться от лёгкой насмешки, которая лишь на секунду промелькнула в его глазах.
— У тебя окопник вперемешку с подорожником, ты потом разбирать замучаешься, — негромко, но ясно произнёс Клевер, выходя из тени. Его голос был немного хриплым от долгого молчания, но интонация оставалась прежней, учительско-насмешливой.
Коговый вздрогнул, его тело напряглось, готовое к бегству или защите. Он резко поднял голову, его глаза, до того помутневшие, расширились от неверия, а затем наполнились таким чистым, таким безумным восторгом, что Клеверу на мгновение стало не по себе. Коговый не верил своим глазам. Его наставник. Изгнанный, считавшийся мёртвым или навсегда ушедшим. Стоял прямо перед ним.
— Клевер! — вырвалось у Когового, его голос дрогнул, и он шагнул вперёд, словно желая обнять Клевера, но в последний момент остановился, вспомнив о запрете и о статусе изгнанника. В его глазах стояли непролитые слёзы, а хвост, до того опущенный, дрогнул в нерешительной попытке вильнуть. — Я... я не могу поверить...
Клевер не изменил выражения морды. Его янтарные глаза оставались спокойными и серьёзными, лишь самая лёгкая тень тепла промелькнула в их глубине, когда он смотрел на своего бывшего ученика.
— Я тоже рад тебя видеть, Коговый. Но времени на разговоры нет, — его тон стал твёрже, отсекая эмоциональный порыв. — Мне нужна твоя помощь. И она должна быть выполнена безупречно.
Коговый выпрямился, стряхивая с себя оцепенение и радость, переходя в режим ученика.
— Что угодно, Клевер. Я... я сделаю всё, что ты скажешь...
Клевер наклонил голову, его взгляд стал пронзительным.
—Тебе нужно сделать так, чтобы Белый Коготь пришёл на эту поляну. Сюда. Один. Но он ни в коем случае не должен знать, что я здесь. Ты должен создать такую ситуацию, чтобы он сам посчитал нужным прийти сюда и чтобы его приход сюда выглядел естественно.
Коговый нахмурился, обдумывая слова.
—Как же... Как мне это сделать?
— Это твой урок, Коговый, — ответил Клевер. — Ты всегда был неплох в обмане и хитрости, хоть и под руководством других. Теперь примени это. Я не могу давать тебе точных инструкций. Ты должен использовать свой ум. Возможно, какая-то редкая трава, которую можно найти только здесь. Или след редкого зверя, который приведёт его сюда. Что-то, что заинтересует его достаточно, чтобы он пришёл. — Клевер сделал паузу, его глаза изучали морду Когового. — Но главное: он не должен подозревать. Ничего. Ты должен быть убедителен. И ты не должен возвращаться к этому разговору. Ты меня понял?
Коговый кивнул, его морда стала серьёзной, а взгляд сосредоточенным. В его глазах читалась нерешительность, но также и непоколебимая преданность, которую он питал к своему наставнику. — Понял. Я сделаю это. Белый Коготь придёт сюда.
—Хорошо. Теперь иди, — сказал Клевер, кивнув в сторону лагеря.— И постарайся привести свои мысли в порядок, пока идёшь. Смешанный окопник с подорожником – это не то, что я ожидал от моего лучшего ученика.
Коговый попытался слабо улыбнуться, но улыбка быстро угасла. Он осторожно собрал травы, которые были у него в лапах, стараясь теперь быть аккуратнее, и бросил последний, полный надежды и вопросов взгляд на Клевера. Затем, не дожидаясь дальнейших указаний, он развернулся и быстро, но тихо двинулся обратно в лес, к лагерю Ветряной Стаи. Его хвост теперь вильнул уже более уверенно.
Клевер смотрел ему вслед, пока Коговый не скрылся за деревьями. Затем он снова вернулся в тень дуба. Потом забрался на дерево. Его тело вновь стало неподвижным, его янтарные глаза – холодными и бдительными. Ожидание продолжилось. Теперь оно было наполнено предвкушением. Коговый был инструментом, лишь небольшой частью его большого плана. И он знал, что Коговый не подведёт. Теперь осталось только ждать Белого Когтя. И когда тот придёт, Клевер будет готов.

Тяжелая, покрытая лишайником ветвь старого дуба едва заметно прогибалась под весом массивного тела. Клевер замер, превратившись в изваяние из темной шерсти и запекшейся ярости. Его огромные лапы с глубоко вонзившимися в кору когтями удерживали равновесие на непривычной для волка высоте. Целители Ветреной Стаи всегда учили, что волк прочно связан с землей, но изгнаннику плевать на прошлое. Туман, выползающий из низины, стал его верным союзником, укутывая подножие дерева плотным молочным саваном.
Сквозь белесую пелену внизу послышался хруст ветки. Клевер затаил дыхание, его янтарные глаза сузились, ловя каждое движение.
Появился Белый Коготь. Его чисто-белая шерсть казалась призрачным пятном в полумраке. Он шел осторожно, низко опустив массивную голову, чуткие ноздри ловили воздух, пытаясь вычленить чужой запах среди ароматов сырой земли и прелой листвы. Высокомерный воин, ослепленный своей властью и превосходством, рыскал у подножия дуба, уверенный, что изгнанный целитель трусливо прячется в кустах.
«Ищи, ищи, тварь...» глухо билось в черепе Клевера. Каждая деталь этого белоснежного волка будила в памяти картины, от которых кровь закипала, превращаясь в чистый яд. Он видел Иву. Видел, как Белый Коготь скалился, оттирая ее, кормящую, от свежей дичи. Видел испуганные, голодные глаза своих волчат — Мышки, Воронушки, Речушки... Эти жалкие, грязные притеснения, сытый хохот Тернового Когтя Луны и его прихвостней, когда его детей лишали защиты. Белый Коготь был главной точкой этих страданий. Он заслужил каждую каплю того, что сейчас произойдет.
Белый Коготь сделал еще два шага вперед, на мгновение расслабившись и повернувшись спиной к стволу дуба. Его бдительность дрогнула — он решил, что след ложный.
Это была секунда. Доля секунды.
Клевер не зарычал — он беззвучно сорвался вниз. Огромная, тяжелая бурая туша обрушилась на волка сверху, подобно упавшему утесу.
Раздался глухой, страшный удар.